Мири Яникова

Авраам Шленский. "Горы Гильбоа"



Стихи Авраама Шленского в переводах Мири Яниковой

Красная гвоздика



Тувья Шленский, бухгалтер по профессии, молодой человек из хабадской, но "просвещенной" семьи, увлекался идеями Ахад ха-Ама и считал, вслед за ним, что Эрец Исраэль должна стать духовным центром и местом изучения Торы и еврейской мудрости.

Пока что Тувья жил в Крюкове Полтавской области с красавицей-женой Ципорой, с которой познакомился в Николаеве, в доме клиента своей фирмы Бравермана. Ципа Браверман была революционеркой.

Семья Ципы ни секунды не раздумывала, когда поступило предложение руки и сердца их девочке от молодого человека из приличной еврейской семьи, который, едва увидев ее, сразу же влюбился. Семнадцатилетняя Ципа тоже не была против, более того, она и сама влюбилась в Тувью. Браверманы же всем сердцем надеялись, что дочь наконец прекратит распространять революционные листовки и ездить с этой целью на паровозе незнамо куда и незнамо с кем. Уже ходили неясные слухи о ее романах с "гоями", с машинистом паровоза... В общем, этот юноша, Тувья Шленский, был просто избавлением с небес! Возражала только мама Тувьи, она боялась присутствия революционерки рядом со своим сыном. Но ее уговорили.

Молодая семья поселилась в Крюкове. У них родилось шестеро детей, которые воспитывались в духе еврейской традиции, сионизма, открытости к русской, украинской и мировой культуре и к революционным веяниям. Авраам родился четвертым по счету, у него был старший брат Дов-Берл, которого в семье звали Боря, старшие сестры Маня и Фаня, и младшие сестры Ида и Роза. Все девочки, кроме Мани, впоследствии сделали карьеру в качестве музыкантов, старший сын Боря - в качестве математика. А Авраам стал израильским национальным поэтом.

С детьми иногда сидела Песя, их бабушка со стороны отца, которая ворчала на невестку, и не думавшую бросать свою революционную деятельность. Еще была няня, говорившая с ними по-украински и певшая украинские народные колыбельные. Приходил также учитель иврита, дававший уроки четверым старшим. Отец заботился о том, чтобы в этом довольно запутанном с точки зрения внешних влияний доме сохранялся все же дух еврейства.

Ни бабушка, ни няня не заменяли Аврааму маму, пропадавшую на революционных сходках, и папу, проводившего вечера на собраниях сионистов.

Тувья и Ципа любили друг друга. Однажды они, каждый со своей компанией, пошли на концерт. Сионисты заняли места в партере, а революционеры - пролетарские места на балконе. У Ципы в руках была революционная красная гвоздика. Увидев сверху мужа, она бросила ему цветок, и тот его поймал...

В 1905 году, будучи беременна своей последней, шестой дочерью, Ципа использовала свое положение, чтобы провозить в складках широких платьев революционные листовки. Она приходила на фабрики и раздавала их рабочим. Тувья очень сердился на нее за то, что она подвергает себя опасности.

Однажды дома в очередной раз между родителями вспыхнул спор на эту тему, и тут как раз нагрянули с обыском полицейские. Они ничего не нашли и собрались уходить, но тут до маленького Авраама дошло, что они, вероятно, искали те красивые желтые бумажки, которые были у мамы, - он успел спрятать для себя пару штук, пока она их не унесла. Полицейские очень его благодарили. Он на всю жизнь запомнил, что мама, когда ее уводили, посмотрела на него, и в ее взгляде не было ничего, кроме огромной любви к нему.

Революция 1905 года закончилась погромами. У Авраама остался в памяти подвал соседа-священника, где его прятали, и еще - очень большой страх, который он испытывал в этом подвале. Отныне, с пятилетнего возраста, мир представлялся ему в виде чудовища, выпустившего свои когти.

Им пришлось уехать из Крюкова, потому что после погрома еврейские соседи обвинили Ципу лично в произошедшей революции и в том, что за ней последовало. Он запомнил, как соседи кричали, указывая на его маму: "Это она виновата!"

Они переехали в Екатеринослав.

Вселенная ХАБАДа



Авраам рос в доме, где на стене висели друг против друга портреты Рамбама и Бакунина, а на полках в шкафу стояли книги ХАБАДа, произведения авторов Просвещения, журналы "А-Ткуфа" и "А-Шилоах", стихи Бялика и Черниховского.

Старший брат Боря и сестры проявляли талант к музыке. Боря к тому же выказывал способности к точным наукам. Впоследствии Авраам Шленский рассказывал, что он считался в семье менее способным, чем остальные. Его собственные таланты раскрылись только в юности. Возможно, из-за того, что почти вся семья посвятила себя музыке, он решил пойти другим путем, хотя вполне мог выбрать и этот.

В восемь лет Авраам Шленский показал одно из своих первых стихотворений учителю. Тот отказался поверить, что мальчик сам его написал. Маленький Авраам обиделся, но не отступил. Он тут же, на глазах учителя, сочинил еще одно стихотворение на предложенную ему тему. И тогда ему поверили...

Авраам был непослушным - видимо, в маму. Он читал все, что попадалось под руку, при том, что отец предпочел бы видеть его с "Танией" или же с сочинениями Ахад ха-Ама в руках. Только позже выяснилось, что "Тания" успела оказать на него в детстве огромное влияние, - как, впрочем, и учение основоположников сионизма. Но больше всего юный Авраам любил игру со словами, слогами и буквами иврита. Еще в детстве он начал сочинять на иврите сатирические стихи, которые всю жизнь служили для него оружием против обидчиков. Он виртуозно владел этим оружием.

Родители прививали детям ценности, каждый на свой лад. Тувья нанял учителя, который обучал их ивриту с ашкеназским произношением. А Ципа решила однажды продемонстрировать им, как живут бедняки. Она собрала всех сыновей и дочерей, посадила за стол и выдала им по куску черствого хлеба и стакану воды, пояснив, что в бедных семьях несчастные дети завтракают так каждый день. Новое меню имело большой успех, как и все новое, и назавтра дети потребовали повторения.

Вундеркинд Боря был послан учиться в гимназию. Авраама, который ни к чему, кроме словесных упражнений, не проявлял особых способностей, отправили учиться в хедер. И там он нашел себе друга...

Менахем-Мендель Шнеерсон, его ровесник, сын рабби Леви Ицхака, хасидского раввина Екатеринослава (существовал еще "литовский" раввин) был троюродным братом Авраама Шленского. Их семьи жили в одном доме. С момента приезда Шнеерсонов в город между ними и их родственниками Шленскими установились очень теплые отношения. Ципа и Хана, жена рабби Леви Ицхака, подружились между собой, несмотря на разницу в политических взглядах. Тувья давал рабби Леви Ицхаку почитать журнал "А-Шилоах".

Авраама тянуло в квартиру соседей, которая располагалась совсем рядом, - но при этом как бы в другой вселенной. У рабби Леви Ицхака и Ханы было трое сыновей. В комнате братьев Шнеерсон все стены были увешаны картами звездного неба. Будущий седьмой Любавический рабби засыпал по вечерам прямо среди звезд, и Авраам ему завидовал. У каждого из братьев в этой семье, кроме того, был собственный, отдельный книжный шкаф.

Все дети семьи Шленских ощутили на себе влияние этого дома. Авраам рассказывал позже: "Я был под впечатлением этой странной атмосферы, полной устрожений, страхов и намеков, полной тайн. Это меня околдовывало". Хана, мать семейства, выглядела в его глазах, как царица, а рабби Леви Ицхак, высокий, красивый, с бородой, был образом царя и Мессии. Большой стол, покрытый зеленой скатертью, множество переполненных книжных шкафов, чистая вера, мудрость и широкое образование хозяев дома, - все это было невероятно притягательным.

То, что происходило в хедере и в доме его друга, входило в противоречие с атмосферой, царящей в его собственном шумном доме, где были перемешаны иудаизм и космополитизм, традиция и модернизм. Авраам начинает создавать и упорядочивать свой собственный мир, по тому образцу, который уже вошел в его сердце. "Однажды я решил прекратить есть дома, потому что там было недостаточно кошерно", - рассказывал он. Какое-то время он питался только у тети Ханы. Он отрастил пейсы и превзошел самих Шнеерсонов в своем рвении ничего не нарушать. В ночь на Тиш'а бе-Ав он ушел из дома, чтобы переночевать в открытом поле с камнем в изголовье.

Этот хабадский период его детства оказал влияние на всю его жизнь. Темы Машиаха и освобождения стали фундаментом его поэзии.

Классный журнал гимназии "Герцлия"



После бар-мицвы Авраама встал вопрос о продолжении его образования. Отец собрался отправить его в хабадскую ешиву. Но мать воспротивилась: она хотела, чтобы младший сын, как и старший, поступил в городскую гимназию. Тувья, со своей стороны, ни за что не хотел посылать Авраама учиться с "гоями". И тогда родители нашли компромисс.

В тринадцать лет Авраам Шленский, в сопровождении отца, отправляется в Эрец Исраэль, чтобы поступить в яффскую гимназию, которая позже станет называться гимназией "Герцлия". Родители решили, что эрец-исраэльское воспитание, еврейское и нерелигиозное, будет лучшим выходом. Кроме того, Тувья как раз прочитал статью Ахад ха-Ама, который очень рекомендовал своим сторонникам это учебное заведение.

За несколько месяцев до отъезда Авраам написал статью для детского хабадского журнала - это была его первая печатная публикация: "Благодаря этому журналу, мои уста полны молитвы... Я уже давно учу иврит. После Суккота я еду в Эрец Исраэль, и я надеюсь, что вскоре там воцарится покой, и освободитель приведет нас в Землю наших отцов". Таким образом, мальчик, отправлявшийся учиться в Эрец Исраэль, был не просто религиозным - он был стопроцентным хабадником.

Тувья сопровождал сына до Яффо. Он поселил его там в частном пансионате госпожи Гальперин и вернулся домой в Екатеринослав. Позже Шленский говорил, что, когда отец уехал и оставил его одного, он заплакал.

Впоследствии он не любил рассказывать о трудностях привыкания к самостоятельной жизни в гимназии "Герцлия". Зато с гордостью говорил о двух несомненных приобретениях, привезенных им тогда из Эрец Исраэль: он научился правильно говорить с сефардским произношением и стал неплохим футболистом.

Он успел проучиться в гимназии "Герцлия" всего год. После каникул, которые он провел дома, он не смог вернуться в Палестину из-за начавшейся Первой Мировой войны.

За этот год он превратился из хабадского мальчика в светского, из хорошего ученика - в футболиста, из того, кто говорил на иврите с ашкеназским произношением - в эрец-исраэльского ребенка, перешедшего на "сфарадит", и из застенчивого шалуна, всегда находившегося в тени своих талантливых братьев и сестер - в того, кто поверил в себя и определил свою цель. Отныне он знал, что станет поэтом в Израиле.

Учителя гимназии "Герцлия" занимались созданием светской культуры Эрец Исраэль. Учитель ТАНАХа запрещал приносить на урок ТАНАХ с комментарием РАШИ - он считал, что любые комментарии излишни...

Авраам скучает по дому. Одиночество загоняет его хабадские воспоминания и ощущения внутрь. Вместо хабадника возникает бунтарь и футболист. Шленский становится частью школьной компании шалунов и плохим учеником. Большинство его оценок колеблется между "удовлетворительно" и "неудовлетворительно". "Неудовлетворительно" он получает даже по ТАНАХу. Только по природоведению, рисованию, черчению и гимнастике его оценки выходят на уровень "хорошо" и "отлично". Забросив учебу, он посвящает свое время ивриту и написанию стихов. На школьном литературном конкурсе он занимает первое место со своей поэмой под названием "Украина", полной тоски о родительском доме.

В классном журнале напротив его фамилии появляется оценка "неудовлетворительно" по поведению. Опасаясь того, что это очень расстроит его родителей, Авраам похищает и уничтожает журнал. Директор гимназии Бен-Цион Мосинзон наказывает весь класс, прервал все занятия на целый месяц. Следствие по делу об исчезновении журнала заходит в тупик - никто, кроме самого виновника, скорее всего, ничего и не знает. Через несколько десятков лет, встретив Мосинзона на заседании одной из литературных комиссий, израильский национальный поэт Авраам Шленский признается ему, что это он украл и уничтожил классный журнал.

Двойка за "другой" иврит



В 1914 году в Екатеринослав вернулся уже другой Авраам Шленский. Теперь это был светский, эрец-исраэльский, самостоятельный и уверенный в себе юноша. У него было большое преимущество по сравнению с его друзьями: он уже был в Эрец Исраэль! Он говорил на иврите с сефардским произношением, как на родном языке, и публиковал на нем стихи. "Когда я вернулся в Россию, - писал он позже, - я не знал, чем мне больше гордиться - тем, что я был четырнадцатилетним поэтом, или тем, что я стал здесь первым еврейским футболистом".

Он накидывается на книжный шкаф отца. Теперь его интересует там все - "кодеш" и "холь", книги на иврите, русском, украинском.

Он внимательно вчитывается и погружается в русский и идишский модернизм - тот стиль, который он через несколько лет начнет, своими силами и при помощи "вербуемых" им талантливых сторонников, создавать на иврите, - параллельно с Ури Цви Гринбергом, для которого перенесение стиля модернизма из привычного ему идиша на иврит станет совершенно естественным процессом. В отличие от него, у Шленского в молодости отсутствовал период творчества на идише. Возможно, он в глубине души ощущал этот недостаток как отсутствие цельности. Возможно, именно это было побудительной причиной некоторых эпизодов его начавшегося через десятилетие активного "бунта против Бялика".

В 1914 году из Вильно в Екатеринослав эвакуируется еврейская гимназия П.Коэна, и для Авраама находится приемлемый и удовлетворяющий всех членов семьи ответ на вопрос, где учиться дальше. Эта гимназия была вполне модернистской, в ней изучали и ивритскую, и русскую культуру. Общие предметы преподавались по-русски, но уроки иврита были каждый день, а изучение еврейской истории занимало центральное место.

Конечно же, он здесь был звездой. Его рассказы об Эрец Исраэль, его чистый сефардский иврит производили на одноклассников огромное впечатление. Он впервые ощутил в себе силу и уверенность, и наконец-то почувствовал себя равным своим талантливым брату и сестрам.

Он создает в гимназии группу из пятнадцати человек, которые объявляют своеобразный бунт: они договариваются между собой о том, что на все вопросы учителей будут отвечать только на иврите. Тут же Шленский организует что-то вроде зачатка будущей "Академии иврита" - так называемый "Комитет языка", который придумывает новые ивритские слова в случаях, когда существующих слов и терминов не хватает.

По ивриту он получил в гимназии "неудовлетворительно". Его учитель Й.Л.Барух пояснил ему, что "такая оценка дана не за незнание иврита, а за знание другого иврита..." Возможно, это и был тот момент, когда в нем зародились ростки "бунта".

Когда ему исполнилось пятнадцать лет, в город начали приходить эшелоны, заполненные еврейскими семьями из прифронтовой полосы. Только тогда он впервые увидел евреев из маленьких городов и местечек, говоривших на идише. Они с друзьями вызвались работать добровольцами в организации, встречавшей эти поезда. Они приносили людям кофе и бутерброды и конфеты для детей и пытались с ними сблизиться. "Столичные" екатеринославские евреи, при том, что испытывали искреннее желание помочь, невольно смотрели на беженцев с их идишем сверху вниз. Но Шленский как раз начинает в это время учить идиш, чтобы сблизиться с этими "другими" евреями и понять их.

Есть свидетельства о том, как в возрасте шестнадцати лет он учился в Екатеринославском политехническом институте и проходил производственную практику на Брянском заводе. Там он вместе с одним из своих друзей-евреев организовывал рабочие кружки, давал бесплатные уроки русского языка и математики, а для желающих - еще и русской и западной литературы. Он был очень популярен также и в этих кругах, среди рабочих.

Его еврейские друзья тянули его в революцию. Он познакомился с идишским поэтом-модернистом Перецем Маркишем. Но никакие соблазны грядущей "победы пролетариата" не могли воздействовать на того, кто уже вкусил сказочный аромат Эрец Исраэль, обновленного иврита, ивритской поэзии.

В эти годы в его жизни появляется Люся Лейкина. Когда они познакомились, Аврааму было пятнадцать, а ей семнадцать лет. Люся была блондинкой со "славянской" внешностью и происходила из бедной полностью ассимилированной еврейской семьи. Она очень понравилась Ципе Шленской, которая увидела в ней саму себя в молодости. Женщины дружили всю жизнь, и даже в 40-е годы, когда Шленский разошелся с Люсей, та продолжала жить вместе с Ципой и называть ее "мамочкой".

Люсе в будущем предстояла карьера тель-авивской актрисы, а пока что здесь, в Екатеринославе, влюбленная пара читает по ролям "Евгения Онегина". Авраам - Евгений, Люся - Татьяна... Читают по-русски: к переводу "Онегина" на иврит Авраам приступит только через двадцать лет. А Люся иврит так никогда толком и не выучит.

Авраам вступает в "Цеирей Цион" и едет, вместе с Борей и Фаней, работать в еврейскую сельскохозяйственную коммуну. В коммуне он основывает литературный кружок.

Потом была революция, после которой Екатеринослав начал переходить из рук в руки - немцы, белогвардейцы, махновцы, Красная армия, опять немцы, опять Красная армия, а после Песаха 1919 - вновь белогвардейцы во главе с Деникиным. Все это сопровождалось еврейскими погромами. После установления советской власти в городе активизировалась евсекция, которая закрыла синагоги и сионистские организации. Теперь даже революционерка Ципора Шленская понимала, что земля горит под ногами. Семья начала готовиться к репатриации.

А Авраам с Люсей решили не ждать и попробовать прорваться в Эрец Исраэль первыми, без всякой долгой подготовки.

Принц галута



Авраам с Люсей, прихватив с собой в компанию гимназического друга Авраама Виленского, направляются в Крым. План дальнейших перемещений прост и понятен: Турция и затем Палестина.

В Алуште им почти удается сесть на корабль до Стамбула, но судьба распоряжается иначе: Красная армия начинает наступать в южном направлении, Белая армия пускается в бегство и силой захватывает все места на их судне и на всех остальных судах. Вырваться из Крыма больше невозможно.

Их медовый месяц с Люсей по воле судьбы прошел на виноградниках Алушты, где они работали, пытаясь спастись от голода. Любовь заслоняла голод, загоняла его внутрь. Но вернулись они в Екатеринослав в ужасном состоянии. Через десять лет Боря, старший брат, вдруг решил напомнить ему в письме, какое впечатление произвело тогда на их мать его возвращение ни с чем: "Ты знаешь, Авраам, когда ты вернулся из Крыма, одетый в рванину, мама молчала..." Ципа имела обыкновение реагировать растерянным долгим молчанием на все тяжелые ситуации.

В дополнение ко всем бедам, он потерял на обратном пути свою тетрадку, в которой были десятки стихов и переводов. Но оказалось, что мать сумела спасти часть его архива. После его отъезда она молча бродила по комнатам и собирала в одном месте все клочки бумаги, содержащие записи, сделанные его рукой. Однако написанное в Крыму исчезло. Там был в том числе частично выполненный им в шестнадцать лет перевод "Сказки о царе Салтане". "Золотой петушок" тоже был в потерянной тетради, но он его потом восстановил. Царь Дадон в его переводе стал царем Корешем...

После возвращения из Крыма Авраам начинает очень интенсивно писать. Появляются его энергичные стихи в стиле Переца Маркиша, в которых он величает себя "принцем галута".

"Цеирей Цион", которая теперь называется "А-Халуц", организует в Екатеринославе группы для репатриации. В начале 1921 года первая группа, в которую входят Авраам с Люсей, Боря с женой Любой и сестры Фаня и Ида, готова к выходу в путь. В городе им устраивают прощальный вечер, ребята сами достают дрова, девушки неведомыми путями добывают муку и пекут печенье. Авраам отвечает за культурную часть. В середине вечера заглядывают чекисты, но уходят, удовлетворившись объяснением, что здесь происходит свадебная вечеринка.

Для перемещения с места на место даже в пределах Советского Союза требовалось разрешение властей. Шленский обращается к Перецу Маркишу с просьбой добыть для их группы документы для поездки в Минск. Они придумали замечательный повод, к которому властям трудно было бы придраться: группа молодых евреев якобы ехала туда потому, что в Минске находился Институт изучения идиша. Но Маркишу удалось добыть для них разрешение только на перемещение до Харькова.

В Харькове они застряли. По слухам, Шленскому, а также его жене, брату и сестрам "А-Халуц" отказал в разрешении на въезд, потому что "в Эрец Исраэль нужны не поэты, а халуцим".

Он решает обратиться за помощью к бывшему однокласснику и другу Моше Хайсинскому, который теперь стал коммунистом и дослужился до секретаря ЧК Украины. Хайсинский на него кричит и требует, чтобы он со своей компанией убирался обратно в Екатеринослав: он ни на секунду не верит, что целью сиониста Шленского является "Институт изучения идиша" в Минске.

Но через несколько дней Хайсинский, в чекистской форме, появляется у Шленского дома и сообщает ему, что он согласен добыть ему и его группе разрешение на отъезд в Минск при условии, что тот потом походатайствует за него самого перед сионистами. Чекист Хайсинский тоже решил репатриироваться, и Шленский действительно помог ему впоследствии получить нужные разрешения. А пока что его группа, при помощи Хайсинского, наконец добирается до Минска.

Из Минска еврейская молодежь тайно по ночам переходила польскую границу. Первая попытка перехода границы не удалась. Во время второй попытки его с друзьями арестовали по подозрению в том, что они коммунисты и советские шпионы. Сионистский профсоюз добивается их освобождения, и они продолжают путь в Вильнюс. К середине 1921 года они с друзьями наконец добираются до Варшавы.

Они задержались в Варшаве на нескольких месяцев. Каждый день они приходили в эрец-исраэльский комитет по репатриации, чтобы узнать, прибыли ли их сертификаты на въезд в Палестину. Все этого время, еще начиная с харьковского периода, он и другие члены группы тяжело работали, чтобы обеспечить себе пропитание. Они рубили деревья, добывали торф. Здесь, в Варшаве, мужчин посылали на лесоповал, а женщин - на чулочную фабрику. Рассказывают, что все это время Авраам Шленский был жизнерадостным и веселым, хотя в варшавский период его оптимизм начал убывать.

Вот уже прибыли в Варшаву вслед за ним, своими путями, Тувья с Ципой, а сертификаты на въезд все не приходили. Авраам начинает выяснять, в чем дело, и ему становится известно, что его считают "опасным коммунистом", которого нельзя пускать в Эрец Исраэль, потому что он хлопочет за чекиста Хайсинского. Шленский, узнав об этом, и не думает прекращать помогать своему другу. Комитет по репатриации устанавливает за ним слежку.

Палатки на песках Тель-Авива



Разобравшись, в чем дело, Авраам обращается к Хае Вейцман-Лихтенштейн, сестре Хаима Вейцмана, которая была знакома с его семьей еще в Екатеринославе. Она пишет брату, и тот посылает в Варшаву письмо, в котором дает личное поручительство за семью Шленских.

...На одном из литературных вечеров в Варшаве он встречает писателя Шмуэля Черновича и простит его передать несколько своих стихов Элиэзеру Штейнману, который издает журнал "Колот". Штейнман эти стихи отвергает. Чернович устраивает Шленскому встречу с редактором "А-Ткуфа" поэтом Яаковом Коэном, но реакция того на поэзию Шленского однозначна: "У тебя совсем нет таланта", - говорит он молодому автору. - "Тебе лучше бы совсем перестать писать. Я бы тебе посоветовал изучить какое-нибудь ремесло, чтобы принести пользу, когда доберешься до Эрец Исраэль". Авраам отвечает ему: "Что касается таланта, то это дело вкуса. А совет я, мне кажется, не приму".

Его мать и сестры, его друзья, живущие в Берлине, предлагают ему, вместо того чтобы бесплодно ждать в Варшаве разрешения на репатриацию, ехать учиться в один из европейских университетов. Он понимает, что двери университетов Берлина и Вены открыты перед ним, и что там он сможет войти в литературные круги и начать печататься гораздо быстрее, чем в Эрец Исраэль. Но его желание репатриироваться превосходит все эти соблазны.

Наконец-то они с Люсей, а также Боря с Любой, Фаня и Ида получают долгожданное разрешение! Они отправляются в Триест, и оттуда отплывают в Яффо. Во время плавания он убеждается, что, несмотря на выданное ему Хаимом Вейцманом "удостоверение кошерности", его все еще принимают за чужака и "коммуниста". Тем не менее, радость от того, что берега Эрец Исраэль становятся все ближе, затмевает все. На борту судна Шленский опять становится веселым, общительным, он затевает всевозможные мероприятия, и только Люся его немного "тормозит", но лишь для того, чтобы подчеркнуть перед всеми, что он принадлежит в первую очередь ей.

В Суккот 1921 года, на борту корабля под названием "Клеопатра", Авраам Шленский наконец вернулся в Эрец Исраэль. Через полгода приехали его родители. Долгий путь домой завершился.

Это был самый разгар Третьей Алии. Волна репатриантов из Восточной Европы бежала от погромов мая 1921 года. Одновременно в Тель-Авив вернулись его жители, которых в начале войны выгнали из города турки. Еврейское население Яффо, из-за непрекращающихся столкновений с арабами, перемещалось на север. Тель-Авив, встречавший все эти потоки своих старых и новых жителей, усиленно строился и нуждался в строительных рабочих. Молодой репатриант Авраам Шленский естественным образом пополнил их ряды.

Семья Шленских поселилась в палаточном лагере на дюнах в самом центре тогдашнего Тель-Авива (сейчас это район улицы Бальфур). Они заняли три большие палатки: в одной жили Авраам с Люсей, во второй - Боря с Любой и в третьей - родители с Фаней и Идой. Лагерь принимал всех, кто готов был в нем поселиться. Летом песок, доходивший до колен, обжигал ноги. Водопроводные краны были снаружи.

Утром, перед работой, Авраам уходил в палатку-клуб, где можно было писать и переводить в тишине. Он работал в это время над переводом поэмы Александра Блока "Двенадцать". Он признался позже, что только два перевода в своей жизни он сделал не по заказу и не с целью заработать, а по зову души - "Двенадцать" и "Евгения Онегина".

Он опять пытается напечататься, и опять находятся те, кто сомневается в его поэтическом даре - на этот раз это редактор литературного приложения к газете "А-Поэль А-Цаир" писательница Двора Барон. Яаков Фихман тоже отказывается опубликовать его стихи.

Авраам Шленский не падает духом...

Рояль в кустах Изреэльской долины



В Эйн-Хароде, у подножья горы Гильбоа, разместились первопроходцы из "Рабочего отряда" - "Гдуд Авода" имени Йосефа Трумпельдора. Члены "Гдуда" прокладывали шоссе и строили все, что требовалось срочно построить. Авраам, Люся, Фаня и Ида были приняты в "Гдуд" по рекомендации Ицхака Саде, с которым они успели познакомиться в Тель-Авиве.

В Эйн-Хароде властвовала так называемая "украинская группа", в которой молодые Шленские сразу почувствовали себя на своем месте. В начале февраля 1922 года они окончательно переселились в Эйн Харод.

У Авраама было ощущение, что он попал наконец в свою собственную вселенную, что это - конец пути. Его сердце пело. Вокруг лежала его Эрец Исраэль, которую он к тому же своими руками обрабатывал и застраивал, и он чувствовал, что он в раю:


Не верблюдам уставшим дали свободу,

не верблюда уснувшего горб над звездой,

это горы, это горы Гильбоа,

смотрят горы вдаль всей своею грядой.


Горы вновь белизну шатров узрели,

будто голуби, в этой долине они.

Горы помнят, как костры здесь горели,

как мы пели в далекие ночи и дни.


Горы помнят, помнят древние были.

Ну, а мы? На висках седина давно.

В нашем сердце песня - разве забыли

мы ту песню, что забыть не дано?


И опять проплывает месяц, похожий

на бараний рог, как в былые дни,

и ворота в сердце раскрыты тоже,

и теперь навеки раскрыты они.


Словно пьяные, хоть вина не пили,

по тому же пути мы пришли сюда

к роднику, который мы не забыли,

с той же песней, что мы пели тогда.


Средь простора этого голубого

тот же месяц вновь взирает на нас.

Пойте, пойте так, чтоб холмы Гильбоа

захотели с нами пуститься в пляс.


Потому что песня моя здесь навечно,

потому что в слезах я сеял давно.

Пастуху в день праздника стрижки овечьей -

воздаяние мне дано.


Молодые первопроходцы выкорчевывали камни, пахали и обрабатывали землю, осушали болота. Болели малярией и голодали. Сеяли пшеницу и ячмень, сажали оливковые деревья, работали в созданных в лагере мастерских - швейной, сапожной и плотницкой.

Среди сапожников главным мастером был Митя Гребень. Однажды его застали за тем, что он в рабочее время "рисует палочки и кружочки, кружочки и палочки..." Митя - в недалеком будущем композитор Мордехай Зеира - недолго продержался в Эйн Хароде. Уже через короткое время он вернулся в город и отныне по вечерам, в тель-авивских богемных кафе, сочинял музыку для театральных спектаклей. Здесь никто к нему не приставал с вопросами по поводу палочек и кружочков.

Культурная жизнь лагеря была очень насыщенной. Существовал даже местный театр. Дискуссии, которые вели его товарищи, очень занимали Авраама. Многие, как и он, были из семей, лишь недавно порвавших с традицией, или даже из полностью религиозных семей. Сквозь декларации о "скидывании ига" ясно сквозила тоска ребят о родительском доме.

В роще неподалеку, на земле, принадлежавшей Квуцат Мерхавия, они обнаружили рояль, оставленный британскими солдатами. Находка была тут же доставлена в лагерь и использована по назначению. Через короткое время на рояле уже играли на местных вечеринках Фаня и Ида Шленские. Палочки и кружочки они, наверное, не рисовали - играли и пели по памяти...

Авраам вместе со всеми выкорчевывал камни и строил шоссе. Но при этом он понимал, что от него лично будет больше пользы, если он займется более близким его духу делом. Не отказываясь от физической работы, параллельно ей, по вечерам, он вызывается вести для желающих уроки иврита. И еще он сочиняет куплеты для вечеринок и спектаклей. Эти "легкие" стихи станут очень популярными и, наряду с его классическими циклами о Гильбоа, создадут ему вскоре репутацию поэта Третьей Алии.

Благодаря присутствующему рядом поэту, сами горы Гильбоа становятся поэтическим символом самоотверженного труда и достигнутой цели:


Я сюда добрался. Скинуть обувь мне бы,

мне бы отряхнуть дорожный этот прах.

Тяжесть звезд уже спустилась с неба.

Бог на небесах.


Как высок он, как добраться до такого?

Как я до созревшей дотянусь звезды?

Будто Божье имя, прошепчу: Гильбоа!

И деревья ночи скинут мне плоды.


Как верблюд без ноши - благодарным стану.

Отдохну немного у подножья здесь.

Спойте песню мне, ведь ночи Ханаана -

как Субботы песнь.


Спойте песню мне, и я начну сначала

к матери письмо: не плачь, здесь благо мне,

так же, как когда ты колыбель качала,

и стоял козленок белый рядом с ней.


Так же, как тогда, отец, читаешь мне ты:

комец, алеф, - вместе с поцелуем в лоб,

Вот же, Элиягу! Дали мне монету,

мамино лицо от радости зажглось.


Так же, как тогда, теперь - Отец Небесный

будет обучать и поцелуй дарить,

навсегда пребудет мальчик твой чудесный

с комецем и алефом внутри.


И всегда с высот пророк ему добудет,

будто спелый плод, звезду на небесах,

и всегда в пути твой сын отныне будет,

не снимая обувь, не стряхнувши прах.


Козленок из идишской колыбельной, ушедший на базар за миндалем и изюмом, будет рядом с ним всю жизнь. Он никогда не сможет отказаться от этого света традиции, освещавшего его детство, от сохранившегося аромата традиционного дома, где папа был последователем Ахад ха-Ама, а мама революционеркой, но несмотря на это, рядом постоянно обитал этот невидимый козленок, образом которого убаюкивали еврейских детей... Уже в пожилом возрасте Авраам Шленский рассказывал в одном из интервью: "Однажды я попытался написать стихотворение и не дать козленку войти в него. Стирал и стирал. А когда закончил, увидел, что козленок на месте..."

…1 мая 1922 года среди членов "Гдуд Авода" царило праздничное настроение. Люся и сестры Шленские репетировали первомайские песни, а Авраам перевел на иврит слова "Интернационала". Но этим его вклад в празднование не ограничился. Он уговорил бухгалтера выделить деньги на покупку футбольного мяча, организовал расчистку площадки и устроил товарищеский матч с группой из Тель-Йосеф. Эйн-Харод выиграл со счетом 3:0. Из тель-авивской Комиссии по культуре вскоре пришло сердитое письмо с требованием разъяснить, как это в такой день, который должен был быть посвящен взращиванию и продвижению идеалов еврейского рабочего, можно было вообще подумать об игре в футбол.

Ребятам из Тель Йосеф он очень понравился, и его даже попытались переманить. В Эйн Харод послали за ним двоих всадников и устроили с ним "хасидскую встречу". Шленский начал с шутливой речи "рабби", но очень быстро перешел, вместе со всеми остальными, к исполнению русских и украинских народных песен. Затем начал читать "Двенадцать" Блока в своем переводе, затем Есенина и Маяковского...

...В "А-Шомер А-Цаир" наконец-то было напечатано его стихотворение. Газета прибыла в Эйн Харод, и только тут обнаружилось, что член коммуны Авраам Шленский вовсе не "свой", а чужой "интеллигент", поэт, печатающийся в газете.

В отличие от Мити Гребня, просто взять и уехать вовремя он не успел. Он попытался оправдаться, утверждал, что он не посылал стихотворение в газету, а это сделал кто-то из его друзей. Все было напрасно, его товарищи по "Гдуду" на это не купились. Ему устроили церемонию "отлучения" - шутливую, конечно. Но Авраам Шленский этот вечер запомнил навсегда. Позже он рассказывал об этом с юмором, но в его голосе явственно сквозила обида. В процессе церемонии "судьи" запретили ему "пить коньяк, водку или арак", поскольку он этого недостоин, а из разрешенных напитков оставили только молоко. Еще разрешалось немного пива, в особенных случаях, и все это до тех пор, пока он не исправится и не "выветрится его интеллигентский грех". В конце церемонии погасили свечу. Потом трубили в шофар и громко кричали, в основном по-русски.

В 1970 году он говорил в интервью, что реакция членов "Гдуда" на известие о публикации в газете его стихотворения была "по-настоящему гротескной". "Мои друзья подвергли меня реальному отлучению, с черными свечами и балдахином. Они обвинили меня в предательстве идеалов рабочего человека".

Когда через короткое время он узнал, что вот-вот цикл его стихотворений появится в "Хедим", он поспешил, от греха подальше, покинуть "Гдуд Авода". В начале мая 1922 года они с Люсей вернулись в Тель-Авив. Сразу после этого он заболел и провел в постели несколько недель - может быть, болезнь стала выражением тяжелого расставания с идеалами Третьей Алии. Горы Гильбоа привязли его к себе, и возможно еще, что его болезнь была чем-то вроде "ломки" - периода отвыкания от их сказочного воздуха, от нектара, без которого ему уже трудно было существовать:


Здесь вода сочится - молоко грудное.

Вот и остановка на моем пути.

Здесь к воде спустился день в сиянье зноя,

ноги охладил.


Лишь на миг источник вспенится немного,

только возмутится - и опять блестит.

Как легко идти мне здесь в полях у Бога,

как легко идти.


Мне водой прозрачной запоет источник,

белый день Адара ноги охладит,

молоко грудное мне скала источит,

снова засияет тропка впереди.


Впоследствии он часто навещал Эйн Харод. У него на всю жизнь остались теплые воспоминания о "Гдуд Авода", а "люди долины" всегда считали его "своим" поэтом.

Шленский уничтожил большинство стихов, созданных им в тот период. Его стихи о Гильбоа, безусловно, лучшие в его творчестве, написаны им через два-три года после этого.


Гильбоа - здесь три уровня миров

и явственно Присутствие витает,

Божественное Имя, запах строф,

намеков грозди, виноградник тайны.


Но здесь же - скалы, терна простота,

коррозия горы и ночью вой звериный,

пророчества разгадка, волны стад,

и приносимый в жертву видит рог незримый.


И если жертвенник возникнет пред тобой

и месяца-серпа над сыном вознесенье,

то знай же, мама, - счастлив мальчик твой,

он знает, знает, что придет спасенье.


Он знал, что это была вершина его жизни, а шоссе, которое он строил там вместе с друзьями, предназначалось для того, чтобы по нему прошел осел Машиаха. Возможно, в этом шоссе так до сих пор и не хватает некоего отрезка, невидимого, духовного, того, который мог создать только изгнанный поэт Авраам Шленский...

"Передача наследия"



После выздоровления Авраам вновь стал строительным рабочим. Среди тель-авивских домов, в строительстве которых в свое время принял непосредственное участие национальный поэт Шленский, - здание центральной синагоги на улице Алленби. Везде нужны были только временные рабочие. Каждые несколько дней, если не каждый день, приходилось искать нового работодателя. Он рассказывал потом: "Мы очень уставали от бетона на протяжении дня, но работали и пели, на иврите, по-русски, по-украински и на идише. Потом продолжали петь ночью на дюнах, в палатках и на рабочей кухне Ханы Майзель в Нахалат Биньямин".

Однажды его друг порекомендовал его одному из подрядчиков и вечером спросил у того, как ему понравился новый рабочий. Подрядчик ответил: "Очень понравился, скажи ему, чтобы завтра тоже приходил". Через сорок пять лет, когда друг рассказал ему эту историю, шестидесятидевятилетнего Шленского это необычайно обрадовало и растрогало. Он был горд, что есть люди, в памяти которых он остался в качестве хорошего строительного рабочего. Он ответил: "Это самая лучшая критика, которую я когда-либо получал".

В его профсоюзной карточке была указана профессия "строительный рабочий", и в течение долгого времени, когда он уже давно стал профессиональным литератором, он эту запись не менял.

Его стихи и статьи публиковались в это время в журнале "Хедим". Название самой первой его статьи, "Исповедь хулигана", он позаимствовал у Есенина. Он не был ничьим последователем. Он хотел создать новую поэзию на иврите, такую, которая будет питаться буднями, но не забывать о Субботе, о небе, о высшем.

Своей поэзией он уже в это время приобрел поклонников, но еще больше - противников. "Куплеты" он перестал сочинять, именно потому, что видел, как они успешны, и не желал быть затянутым в этот жанр. Он хотел писать настоящие, серьезные стихи.

Его собственная семья уже давно естественным образом предназначила Авраама на роль наследника Бялика. Отец говорил ему: "Бялик любим только потому, что он пишет о вещах, которые дороги любой душе в Израиле, он приходит и придает красивую форму вздохам. Но сейчас остался только Бялик-издатель. Твое же место уже ясно, ты писатель в Израиле, писатель и поэт". А Боря ему писал: "Я всегда думал, что ты - Бялик, а я - брат Бялика..."

После приезда Бялика началось паломничество к нему, в том числе молодых поэтов с тетрадками стихов. Шленский не хотел в этом участвовать. "Он заглянет мне подмышку - не находится ли там тетрадь со стихами", - пояснял он. Без тетради подмышкой идти к Бялику было бессмысленно, и он ждал, когда встреча произойдет сама собой. И незапланированная встреча произошла, и обстоятельства ее стали еще более символичными, чем те, которые можно было бы создать искусственно.

Он жил в это время, по его словам, "в какой-то ужасной дыре" напротив старого кладбища. В этот день старший брат Боря вернулся домой из Галилеи. Они устроили спонтанную вечеринку, что-то среднее между "фарбренгеном" и "встречей халуцим". Вместе с друзьями они пели и плясали на дюнах, когда увидели прохожего, прогуливающегося неподалеку по пескам. В тот момент, когда братья Шленские с выражением исполняли хасидский нигун, этот человек подошел к их дому и положил руки на перила крыльца. Авраам Шленский был единственным из присутствующих, кто сразу же узнал в нем Хаима Нахмана Бялика. Он держал свое открытие при себе, а тем временем Боря втащил незнакомца в круг танцующих. Потом они сели выпить по рюмке, и речь зашла о нигуним и змирот. Бялик заметил, что "каждая песня, которая к нам приходит, становится еврейской, получает привкус "идишкайта". Какая же сила есть у Израиля, - говорил народный поэт, - сила, которая позволяет ему "воровать" мелодии у цыган, молдаван, украинцев и делать их еврейскими! Но это было в галуте. А что будет здесь, - спрашивал он, - сможем ли мы сделать то же самое с арабской музыкой?" Бялик считал, что нет, но Шленский, представитель Третьей Алии, ему возражал, - он уже слышал местные арабские мелодии у костров халуцим. Спор разгорался. Боря и остальные присутствующие с изумлением прислушивались. Их удивляло, что этот "простой прохожий" выдает такие жемчужины в споре со Шленским.

Когда Бялик собрался уходить, Авраам пошел его провожать. Бялик спросил его, кто живет в этом доме. "Я", - ответил Авраам. "Кто - ты?" - настаивал его собеседник. "Рабочий-халуц", - последовал ответ. Бялик спросил: "Но можно узнать твое имя?" Тот ответил: "Авраам". "Авраам?" - переспросил Бялик, остановился и продекламировал строчки из стихотворения Шленского, напечатанные в "Хедим". И добавил, что вокруг этого стихотворения было много споров, но он сам его защищал и объяснял недоброжелателям, что "Шленский - это свежий талант, несущий новую поэзию".

"Послушай, друг Шленский", - сказал ему Хаим Нахман Бялик, - "ты, как и я, окружен друзьями, но опасайся их, они приклеили мне ярлык, они однажды заставили меня подписать и подтвердить, что я их национальный поэт. Я не знаю, как мне оплатить этот вексель. Не позволяй им заставлять тебя подписывать векселя!"

Понятно, что этот рассказ дошел до нас со слов Шленского. Он повторял его много раз, переставляя слова в тех репликах, которые отпускали персонажи, но ни разу не меняя их смысл. Скорее всего, встреча двух патриархов и процесс "передачи наследия" описан здесь достаточно правдиво.

На фотографиях, сделанных во время различных литературных мероприятий, Бялик и молодой Шленский часто оказываются рядом. Понятно, что о подобном соседстве заботился Авраам.

Их отношения с самого начала были неоднозначными. Бялик вел себя по отношению к молодому поэту сдержанно, и лишь однажды открыто и ясно похвалил "форму" в его творчестве и довольно невнятно - остальное. В 1926 году на лекции перед еврейскими писателями в Нью-Йорке он сказал: "Что касается молодых, то нельзя не упомянуть Ури Цви Гринберга и Шленского. Шленский по форме самый модернистский из них. Форма у него прекрасна. Но если бы речь шла только о форме, то эта поэзия мне бы не нравилась... Иногда у него есть "только литература", но иногда он новый, элегантный и отесанный..."

Шленский, со своей стороны, считал, что после репатриации Бялика его "горе и гнев пропали, и здесь он уже не сожалеет и не возмущается, а наслаждается сиянием ушедшей Шхины".

Кроме того, его задело, что Бялик не захотел выпустить в издательстве "Двир" его сборник. На это, впрочем, были самые прозаические причины - "Двир" испытывал материальные затруднения, и возможно, если бы времена были не такие тяжелые, Бялик бы ему не отказал.

Яаков Фихман рассказывал: "Многие дни прошли до тех пор, пока Шленский признался мне, что в его войне с Бяликом он, собственно, воевал не с ним, а с самим собой".

А сам Шленский через много лет подчеркивал, что его "бунт против Бялика" был бунтом против "галута" в его творчестве, против "возможности воцарения Одессы в Израиле".

Третья книга ТАНАХа



В 1924 году в издательстве "Хедим" выходит книга Шленского под названием "Двай" - "Скорбь". Критика встречает ее молчанием. Он едет в Эйн-Харод и предлагает друзьям-халуцим устроить для них вечер чтения своей новой книги. Он начинает читать, и никто не понимает ни единой строчки. Одна из слушательниц позже рассказывала, что они недоумевали, почему он все время кричит со сцены по-русски "Давай!" - кто, кому и что должен давать?

В августе 1924 года он уезжает с Люсей в Париж. Он переключается на реалии жизни в Европе, и это смягчает удар, нанесенный молчащей критикой по его самолюбию молодого поэта.

Они оба записываются в Сорбонну. Люся, вдобавок ко всему, увлекается теософией. Неизвестно, ходила ли она при этом на лекции, но про Шленского достоверно известно, что его студенческая книжка осталась абсолютно чистой. Не зафиксировано ни единой записи или упоминания о том, что он хотя бы раз явился на занятия в университете.

Он скучает по Тель-Авиву, зачитывает до дыр каждый номер "Ха-Арец". Завидует своим тель-авивским друзьям, которые описывают ему в письмах, как прошли праздники Рош а-Шана, Суккот и Симхат-Тора в городе, пишут о танцах на улицах, о Бялике, которого вытащили из дома и увлекли в круг танцующих...

В тель-авивских литературных кругах кипели страсти. В противовес старому Союзу Писателей - "Агудат а-Софрим", возникло еще одно объединение - "Итахдут а-Софрим". Заходит речь о новом журнале. Шленский чувствует себя не у дел, - ведь это именно он всю жизнь мечтал об оппозиционном журнале!

В конце концов и у него, и у Люси появляется повод поскорее вернуться в Тель-Авив. Шленский получает от Берла Кацнельсона предложение присоединиться к только что созданной им газете "Давар", и одновременно открывается театр "Оэль", подходящий для воплощения Люсиных театральных амбиций. И вообще, именно в те месяцы, которые они провели во Франции, в Тель-Авиве произошел культурный взрыв. Появились новые театры, кинотеатры, опера... И многочисленные кафе. В конце улицы Алленби открылось кафе знаменитое кафе "Шелег Леванон", где собирались писатели, художники и актеры.

Авраам и Люся возвращаются в Тель-Авив. Кое-что Шленский все же приобрел за эти месяцы во Франции - знание французского языка и литературы.

Люсю принимают в "Оэль". Авраам начинает работать в "Даваре". Там он помогает редактировать литературное приложение и переводит статьи журналистов, которые еще недостаточно знают иврит, вроде Моше Бейлинсона. Берл сразу указывает ему на его место, отказавшись печатать в "Даваре" его поэмы и подчеркнув, что будет при этом рад коротким стихам и статьям.

По вечерам Шленский играет в шахматы в "Шелег Леванон" и всех обыгрывает. Одна из его знакомых рассказывала, как однажды он пошел ее проводить, и она заметила, что он за три версты обходит все киоски. В ответ на ее вопрос об этом он пояснил, что он всем им должен деньги.

В "Оэле" его делают домашним поэтом и переводчиком, а также литературным советником. Когда он пытается попросить у администрации театра оплаты своей работы, главный режиссер очень удивляется и отвечает, что "не знает, как к этому отнестись", потому что считал, что Шленский делает это по-дружески, в качестве мужа одной из ведущих актрис. В конце концов они достигли компромисса - Люсе простили ее долг в театральном буфете и разрешили еще неделю питаться в нем бесплатно.

...Аврааму надоел "Давар", где его не подпускают к руководству. Одновременно его притягивает новый журнал "Ктувим", орган Союза писателей, который как раз начал издавать его друг Элиэзер Штейнман. Берл Кацнельсон все видит. В октябре 1926 года он вручает Аврааму письмо об увольнении, чем того почти и не расстраивает. Кацнельсон объяснял потом, что хочет иметь дело только с теми, "в чьем сердце горит любовь лишь к одной женщине". Шленский этим критериям уже не отвечал, - его былая приязнь к "Давару" сменилась страстью к "Ктувим". Он остался в хороших отношениях с Берлом и остальными членами редакции и часто заглядывал к ним в гости.

Журнал "Ктувим" был создан, собственно, за полгода до его увольнения из "Давара" при его собственном участии. Он и придумал имя "Ктувим" - в противовес "Невиим" - "Пророкам", второй книге ТАНАХа, полной воззваний и плачей, - было взято имя третьей книги "Ктувим" - "Писания", в которой страсти уже улеглись... Но на деле они не улеглись. При помощи "Ктувим" писатели-"старики" пытались смягчить сердца мятежной молодежи, дав им собственную трибуну для высказываний.

Вначале в течение полугода он, если продолжить аналогию Берла, "делил свое сердце между двумя женщинами" - "Даваром" и "Ктувим". Он издавал "Ктувим" вместе со Штейнманом, но его имя в выходных данных журнала не указывалось. После ухода из "Давара" он начинает посвящать все свое время и силы любимому детищу - "Ктувим", по-прежнему без зарплаты и без указания его имени в выходных данных.

Во время появления "Ктувим", который возник в качестве органа Союза писателей, Бялик был в Америке - добывал финансирование для своего издательства "Двир". По возвращении он получил отчет о произошедшем - о претензиях молодых, которых успокоили, дав им собственный журнал. Он отнесся к этому доброжелательно, поскольку не мог пока вообразить, до какой степени вскоре накалятся страсти и как далеко зайдет "борьба поколений".

Авраам Шленский прилагает большие силы, чтобы привлечь к "Ктувим" авторов, и старых и новых. В данном случае его не волнует принадлежность к тому или иному поколению, он просто хочет собрать в своем "доме" все таланты. Но в основном его интересуют ровесники. Он пишет письмо-приглашение Ури Цви Гринбергу. Но у того свои планы. Он не отвечает на предложение Шленского и вскоре начинает издавать свой собственный журнал, куда приглашает молодых авторов-модернистов.

Наверно, их отношения можно отсюда, с почти столетнего расстояния, рассматривать как связь между собой "горнего" и "дольнего" Иерусалима. Ури Цви Гринберг, несомненно, был представителем "горнего". А "дольним Иерусалимом" как-то раз Бялик назвал в одном из своих писем Тель-Авив. Шленский был поэтом "дольнего Иерусалима", поэтом первопроходцев, поэтом земли. Ури Цви Гринберг был поэтом неба...

"Извлекающий хлеб из земли"



Шленский работает для "Ктувим" дни и ночи, без зарплаты и без официального статуса. После возвращения Бялика из Америки они со Штейнманом вдвоем идут к нему домой, чтобы лично попросить принять участие в "Ктувим". Они не застали Бялика дома, и Шленский тут же на ходу сочинил стишок, который они запечатали в конверт и оставили для хозяина дома. В этом послании Шленский просил прислать им "хотя бы статью". Это можно было истолковать как намек на то, что стихов от классика они уже не ожидают. Видимо, Бялик именно так и понял, решил, что над ним скрыто издеваются, и написал сверху на послании: "Уничтожить". Возможно, в их сложных взаимоотношениях было слишком много взаимного недопонимания...

Шленский и Штейнман не оставили Бялика в покое, а попросили его дать им интервью для "Ктувим". Бялик дал им интервью. В нем он высказал свое мнение о новой поэзии: "В последние годы будто бы исчезла литературная личность, и поток лжи и глупости затопил мир. В этом мире исчезли гениальные писатели, и остались только средние, миссия которых в том, чтобы расчистить почву для настоящих авторов". Именно после этого интервью, которое, конечно, они полностью опубликовали в "Ктувим", Шленский оставил идею об объединении под крышей своего издания авторов всех направлений и всех поколений и вышел на открытую войну. Он превращает "Ктувим" в поле боя.

На заседании писательской комиссии в январе 1927 года Бялик заявил, что "Ктувим" управляется в противоречии с духом Союза писателей. 18 мая ЦК Союза писателей опубликовал заявление, подписанное, среди прочих, Бяликом и Фихманом, в котором утверждалось, что редакторы "Ктувим" не способны выполнять обязанности, возложенные на них Союзом. И с тех пор Штейнману со Шленским пришлось самим решать финансовые проблемы своего издания.

В свой 27-й день рождения Шленский выпускает небольшую книгу, обращенную - как это видно из ее названии - к родителям, Тувье и Ципе: "Ле-аба-има" - "Папе с мамой". В отличие от "Двай", она была тепло принята критикой. Поэтесса Рахель написала о том, что Шленскому можно простить все его ошибки только из-за его таланта "быть настолько представителем своего времени". А Моше Гликсон, редактор "Ха-Арец", утверждал, что "этой маленькой книги достаточно, чтобы автору было выделено почетное место в парадных покоях дворца ивритской поэзии, в качестве печального лирического поэта".

С июля 1928 года он начал работать в "Ха-Арец". Когда его упрекнули в том, что он "продался" изданию, которое еще совсем недавно называл "пустым", он ответил, что делает это во имя исполнения благословения "а-моци лехем мин ха-арец" - "извлекающий хлеб из земли". "Ха-Арец" действительно платил ему зарплату, которая наконец-то, после голодного периода, в течение которого он бесплатно редактировал "Ктувим", дала ему возможность отдать свои долги хозяевам окрестных киосков.

Между тем, "Ктувим" нужно было вытаскивать из долговой ямы, в которую журнал попал после отделения от "Союза писателей". Шленский ищет рекламодателей. Он не только сам придумал ивритское слово "пирсомет" - "реклама" - он придумал и способ, которым можно заставить владельцев предприятий платить журналу за эту самую "пирсомет": он сам стал сочинять рифмованные тексты, восхваляющие их изделия. Его клиентами - и героями сочиненных им веселых рекламных стишков - сразу же стали "Асис" - фабрика по производству соков, обувная фабрика "Кетер", винодельня "Кармель Мизрахи" и другие.

Он продолжает искать авторов для "Ктувим". В Ковно обнаруживается компания ивритских литераторов, которая выпускает свой журнал под названием "Петах". В ней состоят Ари Глезман, А.Д.Шапира, Шимон Генс и Лея Гольдберг. Он предлагает им стать литовским отделением "Ктувим". Выясняется, что у молодой ивритской литературы в Литве те же проблемы, что и в Эрец Исраэль. "Мы одиноки, во всей глубине смысла, во всей трагедии, которое символизирует это слово, - пишут они в Тель-Авив, - "старые" писатели объявили нам войну. Они видят в нас врага и опасного конкурента".

Шленскому важно, чтобы "Ктувим" представлял также и женщин - писательниц и поэтесс. Он печатает стихи Леи Гольдберг, которые она посылает ему из Ковно, а затем из Германии. Он публикует Элишеву, Эстер Рааб, Йохевед Бат-Мирьям. Элишева, впрочем, довольно скоро проявила себя в качестве сторонницы лагеря Бялика, за что и поплатилась - Шленский не преминул, после ее "измены", уязвить ее сатирическим стихотворением.

Он "раскопал" Александра Пэнна - впрочем, тот сам пришел в редакцию, и Шленский с удовольствием опубликовал молодого талантливого автора. Затем обнаружился Альтерман...

Дверь и ключи. Шленский и Альтерман



Натан Альтерман, который в это время изучал агрономию в университете Нанси, прислал в "Ктувим" свое стихотворение "В городском потоке". Он был младше Шленского на десять лет и восхищался его стихами. "Городской поток" был опубликован немедленно после получения, и не в литературном разделе, а прямо на первой полосе. Авраам сразу же предлагает молодому автору присылать еще стихи и статьи и начинает считать его членом своей группы. Натан, правда, ведет себя независимо: он посылает стихи также и в конкурирующее издание "Газит" и не перестает печататься в нем даже после того, как Шленский выражает свое недовольство этим - он пишет Натану, что "ему казалось, будто бы в нем есть все, чтобы не лезть в сомнительные места". Но ему нравится независимость молодого поэта. Он берет Натана под крыло.

Альтерман описывал сильнейшее впечатление, которое произвело на него, студента университета Нанси, прочитанное им в "Ктувим" стихотворение Шленского "На входе в пещеру". Оно вызвало в нем "дрожь во всех мускулах и электризацию нервов". В отличие от прочих, которые считали, что эти стихи "хорошие, но непонятные", Альтерман разглядел тут настоящую поэзию. "Так говорит человек, который живет полностью, всей душой, мозгом и кровью. Так говорит живая природа, дышащая, плачущая и ликующая между небом и землей". Последние строки стихотворения, по его утверждению, произвели на него впечатление "благословенного лечебного масла".

В 1938 году, на вечере, устроенном критиком и издателем Исраэлем Зморой в честь выхода книги Шленского "Стихи обвала и примирения", Натан Альтерман, хлебнув коньяка, который помогал ему раскрыть сердце и душу, произнес речь в честь виновника торжества. Он рассказал о своей судьбоносной встрече с Авраамом Шленским, которая определила его путь как поэта. Он делил свою жизнь на две части - до этой встречи и после нее. До нее он был "домашним" поэтом, писавшим случайные стихи под влиянием Й.Л.Гордона и Бялика. Но после того, как он прочитал в "Ктувим" стихотворение Шленского "Азазель", он, по его словам, "заплясал и упал на пол". Он утверждал, что, если бы не Шленский, он бы больше никогда не взял в руки перо, - "не для кого и не для чего". Если бы не Шленский, он бы был агрономом. Шленский, по его мнению, был тем, кто поддерживал молодых поэтов и при этом не навязывал им свое мнение. Он открывал ворота и давал им идти своим путем, а сам просто "стоял рядом с ключами... Он открывал дверь для себя, а заходили другие. Он не проверял билеты, наоборот - он выдавал каждому по три билета". Альтерман был уверен, что если бы он послал тогда, в самом начале, свои стихи в "Мознаим" - официальный орган Союза писателей, - то их бы не напечатали, "потому что это не такое уж хорошее стихотворение". "Шленский сидит с удочкой в руках и ловит рыбу. У других тоже есть удочки, но они подсекают, смотрят - и нет рыбы. И только Шленский - увидел рыбу, - хвать! и поймал ее". На этой высокой ноте не совсем трезвый Альтерман закончил свою прочувствованную речь.

Через несколько месяцев после появления "Стихов обвала и примирения" вышел первый сборник Натана Альтермана "Звезды вовне", вызвавший буквально взрыв восхищения и затмивший в глазах публики книгу Шленского. В это время между Авраамом и Натаном и так уже начал намечаться разрыв, причины которого лежали не в области поэзии, а в других областях - личной и политической. Но и после того, как они разошлись и каждый из них примкнул к своей группе и начал печататься в своем издании, - в душе у каждого из них сохранился теплый уголок для другого. Натан продолжал видеть в Шленском "мэтра", который помог ему сделать первые шаги. Свой второй сборник под названием "Радость бедных" он подарил ему с надписью: "Аврааму Шленскому, первому и вечному другу, с братской и постоянной любовью". А в день празднования пятидесятилетия Альтермана Шленский сказал о нем, что тот "один из самых умных и благородных поэтов этого поколения".

Война языков



В начале мая 1927 года Эрец Исраэль посетили Шолом Аш и Перец Хиршбейн. Им устроили теплый прием. Фихман в своей речи сказал, что необходимо перекинуть мост между культурой на иврите и на идише, а Ури Цви Гринберг утверждал, что творчество на идише так же важно, как и творчество на иврите. Бялик подвел итог: "В Эрец Исраэль мы избавились от ссоры между двумя языками". Он считал, что "иврит и идиш соединяет брак на небесах, и их невозможно разделить".

В "Ктувим" немедленно появляется статья Авраама Шленского: "Мы считаем бедствие двуязычия чахоткой, разъедающую легкие нации. Мы хотим, чтобы еврейская душа дышала ивритом обоими своими легкими".

Дискуссия о двух языках продолжалась на страницах тель-авивской прессы в течение долгого времени после отъезда идишских писателей. Необходимо упомянуть о том, что как раз в самый разгар этого яростного спора Шленский был занят переводами с идиша на иврит произведений Переца Маркиша и Давида Гофштейна, и что после Второй Мировой войны он полностью изменил свою непримиримую (на словах) позицию по отношению к идишу. В последний же год его жизни идиш встал для него во главу угла, и причиной этому оказались личные обстоятельства и чувства...

Летом 1931 года Бялик находился в Базеле на Семнадцатом сионистском конгрессе, том самом, на котором произошел раскол между Вейцманом и Жаботинским. Именно в эти дни Элиэзер Штейнман и Авраам Шленский предприняли попытку вновь присоединиться к Союзу писателей, теперь уже не на правах "опекаемой молодежи", а как равные, как группа, имеющая влияние. Им отказали, поскольку хорошо их знали и не хотели приобрести в их лице внутреннюю оппозицию... Это была ошибка. "Ктувим" с этого момента не знал удержу в своих нападках на "стариков". Шофману доставалось за то, что он "мастер малой формы, совсем малой", - его рассказы действительно очень короткие. Элишева оказалась виновата в том, что по всем городам без конца шли ее выступления, организованные и разрекламированные ее мужем...

А тут еще Бялик вдруг нарушил свое поэтическое молчание и опубликовал стихотворение под названием "Я вновь увидел вас в бессилии..." Эти строки почти все естественным образом поняли в контексте базельских событий и решили, что они направлены против ревизионистов. Однако же Бялик в письме к своей жене Мане поясняет: "Что касается стихотворения - не волнуйся, я не имел в виду ревизионистов. Я не понимаю, как подобная мысль могла прийти кому-то в голову. Мое намерение было совсем другим. Я имею в виду известные литературные круги". Бен-Циону Кацу он пишет: "Дорогой друг, стихотворение, которое привело тебя в ужас, не имеет никакого отношения к ревизионистам, и ты зря волновался, и все остальные зря волновались, - что, вы все сошли с ума? Где здесь хоть один намек на ревизионистов? Я намекал на совершенно другие вещи…"

Те, к кому на самом деле относилось это стихотворение - Шленский и его сторонники - поняли это сразу и безошибочно. В этом стихотворении Бялик обвинил лагерь литераторов-модернистов в зависти, в том, что они без всяких оснований высказываются на высокие темы. Он видел в них тех, кто претендует на многое и просит платы, как будто они уже сделали что-то достойное восхваления, при том, что они - всего лишь группа молодых авторов, ввязывающаяся в споры и вызывающая раздоры.

Шленский публикует статью под названием "От края до края", где называет стихотворение Бялика "тривиальными и натянутым, и поэтому слабым". Альтерман вступается за Бялика, пытаясь при этом не обидеть также и Шленского. Он пишет, что нельзя отрицать художественную ценность стихотворения Бялика. Сам Бялик молчит…

Шауль Черниховский также был среди тех, кто сразу понял, что стихотворение Бялика, наделавшее столько шуму, относилось не к ревизионистам, а к группе Шленского. Он очень сожалел о расколе в среде писателей. Он не считал, что Бялик должен был так резко выступать против своих молодых противников. Он не считал верным также и мнение Бялика о Шленском, которое заключалось в том, что в творчестве последнего "нет никакого поэтического духа, кроме гениального чувства языка". Черниховский не отрицал Шленского в качестве поэта. Он вообще ненавидел раздоры между поэтами, и ему сильно не нравилась вся эта история…

"Отказаться от имущества и спасти душу"



Тем временем Элиэзер Штейнман обратился в Берлине к меценату Шломо Залману Шокену с просьбой о финансировании издательства и журнала "Ктувим". Шокен ему ничего не дал, объяснив свой отказ тем, что "он предпочитает древнюю еврейскую литературу". Тогда к нему отправился Шленский - и вернулся с большой суммой денег. Оказывается, он сказал богачу: "Представь себе, что через тысячу лет к новому Шокену придет новый Шленский и попросит денег, а тот ему откажет на том основании, что предпочитает древнюю литературу и согласен дать деньги только на древнего Шленского". Шокену понравился такой образ мыслей. Шленский привез выданный ему чек в Тель-Авив и положил в банк на счет "Ктувим". Через некоторое время оказалось, что счет пуст - Штейнман, не поставив его в известность, потратил все на издание собственной книги рассказов, которая к тому же даже не окупилась.

В феврале 1932 года Штейнман со Шленским уехали в Европу, с целью решить финансовые проблемы "Ктувим". Что произошло там между ними, никогда не станет известно, но совсем скоро Шленский внезапно вернулся домой один. Он отказался даже от конечной цели их поездки - визита в Ковно и знакомства с группой "Петах". Штейнман поехал в Литву без него и всех там очаровал. Членам "Петах" очень трудно было потом принять известие об их разрыве. Лея Гольдберг, которая в это время находилась в Бонне, ничего не могла понять и была в растерянности до тех пор, пока не получила новый номер "Ктувим", выпущенный Штейнманом уже без Шленского, и не поняла по его виду и качеству, что основная работа прежде делалась именно Шленским. Это дало ей возможность сделать выбор, отказать Штейнману, который предложил ей продолжать печататься в "Ктувим", и присоединиться к новый группе Шленского.

По возвращении из Ковно Штейнман написал в "Ктувим" критическую статью о "Петах" и о "мелокобуржуазной культуре, царящей среди евреев Литвы и особенно Ковно". Шленский же после разрыва со Штейнманом из всех сил старался сохранить связи с "Петах". Он считал их литовским филиалом "Яхдав". Он так и не смог заставить себя сразу написать письмо в Ковно с разъяснением произошедшего. Он попросил Ицхака Нормана сделать это за него. Через некоторое время он пишет Лее Гольдберг: "Не надейся услышать от меня что-либо о прошлом. Слишком много несчастий и боли заключили эти дни и ночи, дни разбитого сердца и больших разрушений. Я не могу, поверь мне, я просто не могу говорить об этом".

Штейнман между тем пишет письмо возможным жертвователем в Вене с указанием не давать денег Шленскому, поскольку "Ктувим" сейчас представляет только он один. Их друзья - писатель Яаков Горовиц, литературные критики Ицхак Норман и Исраэль Змора - находятся в недоумении. Только теперь в новом свете предстают перед ними детали, которые раньше все, в основном под влиянием Шленского, старались не замечать. Змора вспоминает о том, что когда он, в качестве бухгалтера группы, выделил Шленскому накануне поездки за границу отдельную сумму на сигареты, некурящий Штейнман тут же потребовал, чтобы равная сумма была выделена ему тоже - на ежедневную покупку шоколада...

Вернувшийся из-за границы Штейнман раздает интервью о проведенных им лекциях, об участии в писательских съездах, о завязанных знакомствах и о том, что он "посетил все театры в Вене". Он публикует в "Ктувим" большую пародию на стихи Шленского. Затем он собирает Горовица, Нормана и Змору и требует от них, чтобы они избрали его главным редактором обновленных "Ктувим". Те в ответ пишут коллективное письмо об увольнении и просят опубликовать его в следующем номере "Ктувим". Штейнман отказывается, и тогда это письмо появляется на страницах "Давара".

Шленский оставляет Штейнману все имущество, принадлежавшее "Ктувим", и отказывается добиваться своей доли через суд. Он говорил потом, что решил "отказаться от имущества и спасти душу".

Штейнман, который теперь выпускает "Ктувим" в одиночку, обращается к Бялику и к писателем из его окружения. Он публикует их стихи и прозу и пишет о них хвалебные статьи...

...Они помирились через много лет, в 1950 году. Шленский первый протянул руку дружбы, послав Элиэзеру Штейнману свою книгу переводов. Тот был тронут и написал в ответ теплое письмо.

Разгадку того, почему Авраам Шленский, в общем-то знающий себе цену, в течение долгого периода безвозмездно работал с Элиэзером Штейнманом и считал его своим другом, мы находим в его позднем письме к одному из друзей: "Штейнман был гением, возможно, последним гением в ивритской литературе. Острый, быстро схватывающий, яркий в анализе и в формулировках..."

Сразу после ухода из "Ктувим" Шленский начинает мечтать о новом журнале..

"Ряды бойцов за новую литературу"



...Он пишет в Ковно. Он объясняет своим друзьям и единомышленникам, что его новая группа будет называться "Яхдав" - "Вместе", и это означает, что в ней не будет никаких руководителей и что у всех будут равные права. Он подчеркивает, что цель группы - вовсе не борьба против Бялика и его последователей, а скорее воплощение тех идеалов, в которые они все верят.

По замыслу Шленского, его новый журнал "Турим" должен был стать прямым и улучшенным продолжением "Ктувим". Через много лет он объяснил, что название "Турим" - "Ряды", "Колонны" - должно было символизировать не только газетные колонки, но и вызывать ассоциации с рядам воинов, бойцов, и эти бойцы - члены "Яхдав", которые вместе сражаются за новую литературу. В его понимании, разрушение "Ктувим" было как бы разрушением "Первого Храма", и на его обломках он собирался строить "Второй Храм". "Мы стараемся миновать спокойно это место и время между "Первым" и "Вторым Храмом". Мы хотим создать атмосферу "Яхдав" ("Вместе"), свободную от всего, что разрушил Первый Храм", - писал он ковненским друзьям.

Он с нетерпением ждет разрешения от мандатных властей на выпуск нового журнала. 19 марта 1933 года разрешение пришло.

Способ редактирования журнала был полностью построен на принципе коллективности. Имя Шленского, который был фактическим редактором, не упоминалось нигде, кроме подписей под его статьями и стихами. Первоначально в группу входили, кроме него, Исраэль Змора, Ицхак Норман и Яаков Горовиц. Они создали кооперативное объединение. Были определены четкие правила, которые обеспечивали равновесие сил и были призваны предотвратить денежные споры и захват власти кем-то в ущерб остальным. Все имели равное право на публикации в "Турим". Уже через три дня на заседании в доме Нормана они приняли решение о принятии в "Яхдав" троих дополнительных членов: Натана Альтермана, Рафаэля Элиаза и Авраама Халфи. Для них был назначен испытательный срок в полгода, но для Альтермана его тут же сократили до трех месяцев.

Местом их сборов стало кафе "Рецкий". За выпивку и за еду часто платил Боря Шленский, который тоже был человеком богемы в душе, но при этом работал на государственной должности и мог позволить себе угостить брата и его друзей.

На этих встречах царила теплая атмосфера. Они читали свои произведения, обсуждали литературные проблемы мирового уровня, иногда навещали расположившихся в другом кафе по соседству членов редакции "Мознаим" - нового официального органа Союза писателей. Они поддерживали с ними дружеские отношения и обменивались похвалами и комплиментами.

Змора начал писать большую книгу о поэзии Шленского. Часть ее он опубликовал в "Турим". В том же самом номере появилась статья Шимона Генса о поэзии Ури Цви Гринберга.

Шленский хотел создать литературное издание, в котором не будет политики. Но из этой затеи ничего не вышло. Первый номер "Турим" появился через неделю после убийства Арлозорова. В Германии тем временем пришли к власти нацисты. Было трудно абстрагироваться от актуальных событий. К Пуриму поначалу планировали сделать веселый номер под названием "Турим-Пурим", но в это время нацисты в Германии сожгли 20000 еврейских книг. Так и получилось, что в большинстве выпусков "Турим" значительную часть занимали вопросы времени.

Так же, как и во времена "Ктувим", Шленский обращается к бизнесменам с предложением прорекламировать в стихах их продукцию. Вновь ему удается добыть финансирование для журнала при помощи рекламы. К этой деятельности он привлекает также и Альтермана. В "Турим" печатают свою рекламу "Кармель Мизрахи", "Асис", "Шемен", "Тнува", изготовитель кофе "Арарат", фабрика ручек "Катав".

Сертификат на въезд. Шленский и Лея Гольдберг



"По прибытии в Эрец Исраэль я сразу же застала веселые песенки о "Шемен", "Кармель Мизрахи" и "Асис". "Все смеялись, распевая их", - рассказывала позже Лея Гольдберг. Она приехала в самом начале 1935 года. Сертификат на въезд в Палестину, без которого репатриация в то время была невозможна, достал для нее Шленский.

За полгода до этого он писал ей в Ковно: "По поводу сертификата - я говорит с господином Гринбаумом и не смог вытащить из него более одного сертификата. Ты не можешь представить себе, как много людей ждет этого клочка бумаги по всей диаспоре".

Помимо добывания для нее сертификата, еще до ее приезда Шленский принимается за издание ее первого сборника. Они работают над книгой вместе - он собирает ее стихи, появлявшиеся на страницах "Ктувим" и "Турим", она ему посылает остальные, еще не опубликованные. С финансированием издания книги, конечно же, возникают проблемы.

Он ничего ей не пишет в течение всего периода, пока нет хороших новостей, и только после того, как они появляются, он возобновляет переписку: "Я стыдился писать тебе до сегодняшнего дня, потому что у меня не было вестей по поводу сертификата... Книга как раз сейчас печатается. Задержка была из-за денег, но мы постепенно все улаживаем".

"Я хотел встретить ее очень-очень по-дружески, чтобы она почувствовала духовную атмосферу нашей группы", - рассказывал он позже.

Вначале он опрометчиво пообещал ей, что книга выйдет летом. Ему было очень неудобно перед ней за то, что он не смог выполнить обещание, поэтому 17 мая 1934 года он публикует в "Турим" объявление о том, что группа "Яхдав" послала в печать книгу Леи Гольдберг под названием "Табаот Ашан" - "Кольца дыма". Но лишь через месяц после этого он нашел выход. Он обратился к богатому человеку, не имевшему прямого отношения к литературе, со словами: "Ты не знаешь меня, и не знаешь никого из нас, но послушай: ты сделаешь великую вещь, если поможешь мне выпустить книгу молодой поэтессы из Ковно". Тот впечатлился и профинансировал издание.

Шленский так никогда и не рассказал Лее о том, сколько усилий им было приложено, и каким образом они наконец увенчались успехом. Он только написал ей, что ему удалось уладить вопрос с печатью "при помощи одной комбинации". До самого выхода книги в начале 1935 года в "Турим" продолжали публиковаться объявления о том, что книга Леи Гольдберг "Кольца дыма" находится в печати.

Сертификат, который он добыл, был семейным. Он написал Лее, что это предназначено для нее, "а второго выбирайте сами". В Ковно на собрании группы "Петах" было принято решение о том, что сертификат вместе с ней использует Шимон Генс. Лея и Шимон зарегистрировали в мэрии фиктивный брак и принялись готовиться к отъезду. Они послали Шленскому теплое и сердечное письмо.

Генс писал: "Дорогой Шленский, мы получили твое письмо и параллельно получили письмо из ковненского отделения Сохнута. Люди из Сохнута велели нам немедленно готовиться в путь. Мы надеемся через месяц покинуть Литву. Несмотря на то, что мы готовились к этому хеппи-энду, твое письмо и сообщение из Сохнута стало самой большой неожиданностью - сенсацией!.. Лее Гольдберг, своей попутчице, я посоветовал в ответ на твое письмо и на сертификат писать только гениальные стихи. Потому что сертификат - это непростая вещь, и он заставляет писать именно гениальные стихи. Ш.Генс.

А Лея добавила: "После "гениального" текста Генса, я боюсь писать тебе свое простое письмо, а то ты вдруг узнаешь, что я не имею никакого отношения к "гениальности". Поэтому я просто хочу сказать, что я наконец-то счастлива в той мере, в какой это для меня возможно, и за это я хочу поблагодарить тебя. Лея Гольдберг"

...Несмотря на глубокое уважение, которое испытывал Авраам Шленский к Лее Гольдберг, несмотря на их дружбу, выстоявшую до конца перед всеми испытаниями, - он не смог удержаться от того, чтобы не написать однажды четыре пародии на ее романтические стихи о безответной любви. Но он все же смог удержаться от публикации этих пародий. Похоже, что при его жизни их так никто и не увидел. Они были найдены в его архиве. В них он передразнивает ее меланхолический стиль и намекает, что в ее стихах нет настоящей грусти, а есть только притворство с целью создания определенного поэтического настроения...

"Приходите ко мне со своей надеждой"



Однажды молодой человек по имени Йехиэль Перельмутер проходил мимо кафе "Рецкий". В руках у него были листочки с его стихами. Он подошел к Шленскому и попросил его взглянуть на стихи. Тот взглянул и спросил, есть ли еще. "Есть, но их нужно переписать, а у меня нет чернил", - ответил Перельмутер. - "Нет чернил? Ничего, давай это сюда", - сказал ему Шленский. Он опубликовал стихи в следующем номере "Турим" прямо на первой полосе. Так поэт Авот Йешурун, бывший Йехиеэль Перельмутер, вошел в ивритскую литературу.

Со временем он пытался объяснить, кем был Шленский для него и для остальных. Авот Йешурун описывал его как человека, который в своем воодушевлении, в своем оптимизме, в своей силе действия и в своей отдаче, стал для них проводником. "Он был большой надеждой для каждого. Он говорил: приходи ко мне надеяться. Приходи ко мне быть надеждой. Я ваша надежда, а вы - моя надежда. Приходите ко мне со своей надеждой... Этот человек был надеждой для тех, кто открыл свою собственную страницу в ивритской литературе. Все они ощутили влияние Шленского. Ни у кого, кроме него, не было такого таланта".

Шленский более, чем кто-либо еще из поэтов, умел поддерживать тех, кто делал первые шаги в литературе. "Кроме Бялика, возможно, и нет больше никого, кто отдал бы другим так много от самого себя. Он не просто был учителем, он подставлял плечо тем, в ком видел своих союзников", - писал о нем в пятидесятые годы Яаков Фихман.

В 1935 году изменился адрес их "рабочего офиса". Хозяин кафе "Рецкий" потребовал от Ицхака Нормана вернуть долг. Тот обиделся и перестал посещать кафе, а за ним ушли и другие. Рецкий (это кафе называлось по фамилии его хозяина) умолял их вернуться, обещал простить долги и дать деньги на "Турим". Они вернулись на время, но помириться полностью не удалось. Группа перебралась в кафе "Арарат". Шленский предлагал две расшифровки названия их нового пристанища: первое - смысловое: будто бы их "ковчег", носимый бурей, наконец-то "пристал к Арарату", и второе - расшифровку названия по буквам: "Ани роце рак те" - "Я хочу только чай" - это был намек на то, что от их богемной компании, которая заказывала "только чай", большой материальной пользы хозяйке кафе не было (зато она имела доход от праздной публики, которая собиралась здесь, чтобы поглазеть на богему).

Хозяйкой "Арарата" была красавица Люба Гольдберг, женщина с большим и добрым сердцем. Она естественным образом, хоть и неофициально, стала как бы членом группы "Яхдав". Когда она сменила "Арарат" на "Касит", вся компания переселилась в новое кафе вместе с ней.

Несмотря на "равноправие", Шленский был фактическим редактором "Турим" и считал себя вправе исправлять рукописи других членов группы. Некоторые из них выражали ему недовольство прямо на месте, другие высказались только через несколько лет. В 1934 году "Турим" перестал выходить по финансовым причинам, и одновременно начало нарастать напряжение внутри группы. Шленский переживал, он знал, что нуждается в друзьях не меньше, чем они в нем.

Среди членов группы "Яхдав" постепенно восходила звезда Альтермана. Натан был очень благодарен Аврааму Шленскому за помощь, которую тот оказал ему в начале пути, но сохранял при этом свою независимость. Он никогда не вел себя, как безусловный "хасид" Шленского. Члены группы все больше уважали его и почитали его творчество, а Змора, параллельно с написанием книги о Шленском, опубликовал в "Турим" хвалебную статью о поэзии Альтермана.

Альтерману и в голову не приходило претендовать на место Шленского в группе, но любовь к нему и к его таланту со стороны других способствовала созданию некоторой напряженности. Шленский всегда был великодушным, он любил Альтермана и хотел, чтобы тот процветал как поэт. Но стремительный успех Натана наполнял его сердце не только гордостью, но и ревностью.

Отношения с другими членами группы тоже были непростыми, и соблюдать равенство становилось все труднее. По правилам, все они имели право печататься в "Турим", даже если их произведения не нравились Шленскому. То, что получалось из этого, видно из письма Леи Гольдберг к ее подруге Мире Горовиц: "Восхищение прошло безвозвратно, и, собственно, нужно быть благодарной за это: Змора и стиль его письма воодушевляют меня примерно, как Фихман. Норман хочет писать именно длинные рассказы... и я не ощущаю никакой особой потребности видеть себя в этом обществе... И из-за того, что никогда не выйдет такой журнал, в котором будут участвовать только Авраам, Натан, Яаков и я, видимо, лучше так".

Она мечтает тут о несбыточном. Никогда больше не появится группа, похожая на "Яхдав", которая объединит в себе трех гигантов - Авраама Шленского, Натана Альтермана и Лею Гольдберг (имя Яакова Горовица употреблено ею здесь, скорее всего, по той причине, что письмо адресовано его жене). Через короткое время Шленский и Лея окажутся по одну стороны баррикад, а Натан Альтерман - по другую. Нет, до прямого разрыва дело не дойдет. То, что их разделит, будет внешне выглядеть, как разность политических взглядов, но на самом деле им просто станет тесно на страницах одного и того же издания. Шленский и Лея Гольдберг, с одной стороны, и Натан Альтерман, с другой, на всю жизнь сохранят теплые отношения между собой, потому что корни их дружбы, приязни и восхищения друг другом лежат в тех пространствах, куда есть доступ только обладателям истинного таланта.

В июне 1937 года, находясь в отпуске в Италии, Лея Гольдберг пишет Аврааму Шленскому: "Кстати, до своего отъезда я успела прочитать лекцию о тебе в n+1-й раз. Рабочий Совет организовал семинар, и меня пригласили туда рассказать о Гнесине. После этого стали просить выступить еще раз, и назавтра я рассказывала о тебе. Я не знаю, получилось ли у меня, я вся была в мыслях о своей поездке. Но им понравилась сама тема, и, кажется, лекция тоже. Какие у тебя литературные планы? Веришь ли ты в новые "Турим"? Я слишком скептична. У меня такое впечатление, что большинство наших друзей в последнее время способны внезапно ярко загореться и тут же погаснуть. Я не верю в их энергию и усердие. Я знаю, что Генс хочет издавать только ежедневную газету, и ехать только в Америку. Не менее того. Есть ли у нас группа? Ну, ладно, прекращаю морочить тебе голову этими вопросами. Увидимся в Тель-Авиве. А пока что - будь здоров и пиши свои прекрасные стихи".

В этот период Авраам Шленский переживал неприятности на личном фронте, и, чтобы выжить эмоционально, он погрузился в перевод "Евгения Онегина". Через четыре года, в апреле 1938-го, ему удалось на год возобновить выпуск "Турим". Это был очень плодотворный год для журнала, но когда он закончился, группа распалась.

"Мира расколола ивритскую литературу"



В 1934 году Люся Шленская вместе с театром уезжает на гастроли в Европу. Их ждут в том числе и в Ковно. Авраам пишет Лее Гольдберг, которая в это время все еще находится в Литве в ожидании сертификата, о том, что к ним прибудет "Оэль", и что среди актеров будет женщина по имени Люся, "которая не только моя жена, но и "бахура това", как говорят у нас в Эрец Исраэль, и я буду рад, если она найдет в тебе и во всей вашей компании друзей, которые скрасят ей пребывание на чужбине".

Шленский очень любил свою первую жену, и слухи об ее изменах, начавшие ходить еще до их репатриации и участившиеся с началом ее театральной карьеры, невероятно его расстраивали и доводили до депрессии. В начале тридцатых годов Люся вдобавок ко всему пристрастилась к алкоголю, и одновременно начался ее роман с актером "Оэля" Симхой Цеховалом, который они и не думали ни от кого скрывать…


Чертополох, ветра, затишье -

вот ночь, и ветер, и зерно.

О, Всепрощающий, прости же

за то, что нам желать дано.


Мы так мечтали о движенье -

ты приказал стоять и ждать.

Ни слез, ни бунтов, ни сражений,

и не желать, и не желать!


Ты приказал: ни шагу боле!

Пред нами - ужаса стена.

Чертополох, зерно и поле.

И ночь. Лишь ночь и тишина.


...Мира, актриса театра "Кумкум", жена Яакова Горовица, в отличие от Люси, знала иврит и могла оценить стихи Авраама Шленского. Их отношения со Шленским, инициатива в которых исходила от нее, начались в 1934 году.

Будучи беременной от Шленского, она отправляется на гастроли в Европу с идишским ансамблем. Авраам пребывает в полной растерянности, - самое последнее, что он хотел бы сделать в жизни - это обидеть Люсю. Плюс ко всему, он не знает, как рассказать о произошедшем своей матери, которая обожает Люсю, и, главное, своему близкому другу Яакову Горовицу.

После окончания гастролей Мира осталась в Европе. С Яаковом Горовицем они развелись. Их семилетняя дочь Дана тем временем жила в Тель-Авиве в доме ее родителей.

Лея Гольдберг, которая была близкой подруги Миры, ни о чем не подозревала, но ощущала на расстоянии, что у той что-то не в порядке. Она пишет ей: "Я не спрашиваю тебя о тебе, потому что думаю, что ты сама напишешь мне то, что сочтешь нужным".

Рут, дочь Авраама Шленского и Миры, родилась в Румынии. Мира жила там в это время в полном одиночестве. Лея Гольдберг пишет ей: "Я чувствую, что тебе плохо. Прости, что я вмешиваюсь в твои дела. Но поверь, я делаю это только из дружбы".

Узнав о рождении дочери, Шленский едет в Европу. Он все еще не знает, что будет, когда он привезет ребенка в Тель-Авив, что он скажет Люсе и Горовицу, как отреагирует его мать, как он посмотрит в глаза друзьям.


Этой ночи серп пронзает, пронзает,

катафалки-вагоны мчат.

Отчего я вспомнил дом, я не знаю,

отчего я вспомнил сейчас?


Птичий клекот из леса, души унынье,

эта ночь шуршаньем полна.

Никогда не увижу вас ясно, как ныне -

моя мать,

сестра

и жена.


И сегодня, и здесь накроет, догонит

чужбины враждебная тень.

Я всегда, всегда представляю вагоны

убийцами в ясный день.


В углу склонился бедняк из Алжира,

из лампы по капле выходит свет.

Никогда больше день не будет безжизнен,

будто мертвого в рамке портрет.


Поет сирена в порту весь вечер,

бросается ночь на серп-луну,

и я не встречу, и я не встречу

свою

родную

жену.


Когда слухи о том, что у Авраама и Миры родилась дочь, дошли до членов группы "Яхдав", все были потрясены и обижены тем, что от них все скрывали. Змора записывает в дневнике накануне отъезда Авраама в Европу: "Шленский нервничает... И Люся нервничает". После его отъезда все собрались в квартире Йохевед Бат-Мирьям, чтобы обсудить ситуацию. А ситуация была тяжелой и запутанной: все любили Люсю, Люся любила Дану, старшую дочь Миры, и звала ее Даночкой. У Миры были теплые и дружеские отношения с Альтерманом, с Леей Гольдберг и с Авраамом Халфи. Семья Миры дружила с семьей Альтермана. Мать Миры была близкой подругой Цили, матери Леи Гольдберг... Короче, все вместе были одной большой семьей, в которую Шленский, меньше всего на свете этого желавший, невольно внес раздор...

Мира вернулась из Румынии в 1937 году. Она оставила на время Рут у друзей в Хайфе и приехала в Тель-Авив одна, чтобы найти квартиру для себя и двух дочерей.

Наивная Люся, единственная из всей компании, все еще не знала полной правды. Даже увидев малышку, она не поняла, что это дочка Авраама. Она пожалела Миру: "Бедная Мирочка, вернулась из Румынии с ребенком".

Яаков Горовиц воспринял ситуацию очень тяжело. Он заперся в квартире и не выходил из нее. Альтерман пришел его навестить, долго звонил и в конце концов ушел, оставив на двери записку: "Яаков, Яаков, выходи!"

В начале мая 1938 года, найдя себе жилье в Тель-Авиве, Мира забрала младшую дочь из Хайфы. Шленский попытался вначале сблизить между собой обеих женщин. Однажды он пришел навестить Миру вместе с Люсей. Но "большой семьи" не получалось. Мире стало ясно, что Авраам не бросит ради нее Люсю, а Люся очень переживала и еще больше пила. Роман с Цеховалом утешения ей не приносил.

Эта история, безусловно, внесла свой вклад в распад группы "Яхдав". По выражению Исраэля Зморы, "Мира расколола ивритскую литературу".

"Евгений Онегин"



Бялик как-то сказал о Шленском: "Главная его сила - в глубоком чувстве языка, в использовании возможностей рифмовки и в языковом блеске, в котором он достиг степени виртуоза - особенно в переводах". Один из учеников Бялика, поэт Залман Шнеур, желая похвалить Шленского как переводчика и заодно принизить его как поэта, назвал его "Лшонским" (или "Лашонским", от слова "лашон" - "язык").

Возможно, одной из причин, заставившей его взяться за перевод "Евгения Онегина", стало желание сделать нечто, что посчитали неосуществимым Бялик и Черниховский.

Однажды один из издателей попросил Хаима Нахмана Бялика перевести на иврит "Евгения Онегина" и предложил за эту работу неплохой гонорар. Бялик мотивировал свой отказ тем, что в иврите нет достаточного словарного запаса и возможностей для того, чтобы на нем смог зазвучать Пушкин. Тогда такое же предложение получил Шауль Черниховский. Он тоже его не принял. Он прекрасно знал русский язык и очень почитал Пушкина, - именно поэтому и счел, что не сумеет справиться с этим переводом.

Шленский берется за перевод как раз в те дни, когда обстоятельства его личной жизни увязают в болоте, Мира, сообщив ему о своей беременности, уезжает в Европу, а Люся не скрывает своего романа с Симхой Цеховалом.

Когда Люсю спросили о том, с чего это вдруг именно сейчас Авраам взялся за "Онегина", она ответила: "Наверно, это мое влияние, я очень люблю Пушкина". Возможно, она была права, - Шленский хотел погрузиться в воспоминания о спокойном и счастливом прошлом, когда они с Люсей с Екатеринославе читали по ролям беседу Евгения с Татьяной.

Он закончил перевод и обратился к Шломо Залману Шокену. Тот отказался выпустить книгу, сочтя, что издание будет нерентабельным.

Одновременно с ним искал по всей стране издателя для своего собственного перевода "Евгения Онегина" новый репатриант по имени Авраам Левинсон. Оказывается, ничего не зная друг о друге, они переводили "Онегина" на иврит параллельно. Левинсону тоже не везло - Фихман и Черниховский отказались ему помогать. Тогда Левинсон добыл деньги, чтобы издать книгу самостоятельно. Его книга уже была в типографии, когда Шленский, узнав об этом, поспешно начал публиковать отрывки из своего перевода в "Ха-Арец", чтобы закрепить первенство.

Когда в газете появились первые главы "Онегина" в переводе Шленского, Черниховский был очень расстроен и рассержен. Он считал, что никто не имеет права переводить стихи с языка, который он знает недостаточно глубоко! Он сел и написал подробнейший обзор опубликованных глав перевода, сделанного Шленским, в котором указал все смысловые несоответствия с текстом Пушкина. Их оказалось немало - целых 900.

Шленский вновь принимается за работу. Он еще глубже вгрызается в Пушкина. По слухам, он даже взял учителей и помощников, чтобы понять в подлиннике все до последнего слова. Его вышедший через два месяца полный перевод "Онегина" уже не содержал несоответствий с текстом оригинала. Для того, чтобы найти деньги на издание книги, он создал так называемый "юбилейный комитет" (дело происходило в 1937 году, в год столетия со дня смерти Пушкина). В "комитете" состояло всего два человека - он сам и Исраэль Змора. Но уловка сработала - "юбилейному комитету" удалось добыть у жертвователей необходимую сумму. Шленский и Змора вложили все свои собственные деньги и все пожертвования в это издание, и в конце концов оно вышло в свет - через несколько недель после книги Левинсона, зато с иллюстрациями и в альбомном варианте.

В "Даваре" появилось сообщение о том, что к юбилею Пушкина ожидаются сразу два перевода "Евгения Онегина" на иврит - в Иерусалиме выйдет перевод Авраама Левинсона, а в Тель-Авиве - Авраама Шленского. В специальном выпуске "Давара", целиком посвященном Пушкину, публиковалась статья Черниховского и стихи Пушкина в переводе Левинсона. Шленский в этом номере вообще не упоминался.

Сразу после издания перевода он уехал в Европу, к Мире и к дочери. Распространением книги занялся Исраэль Змора. Авраам был погружен в свои проблемы, но критика в газетах - которой было не так много - его все же интересовала.

Элишева, которой, в числе прочих сторонников лагеря Бялика, в свое время досталось от Шленского на страницах "Ктувим", - где он в самый разгар "бунта против Бялика" успел опубликовать против нее сатирические стихи, - получила возможность взять реванш и воспользовалась ею, хотя и сдержанно. Она написала, что оба перевода хорошо передают мелодию стиха Пушкина, но она предпочитает работу Левинсона. Перевод же Шленского, по ее словам, был "прекрасным и отшлифованным, включал в себя все сокровища языка", и ее поразили некоторые рифмы, "граничащие с чудесами", - но при этом, по ее мнению, переводчик не смог передать "простоту творения Пушкина", она исчезла внутри "отшлифованного перевода". А вот Левинсону удалось "приблизить гениальное творение Пушкина к читателю".

Зато для близких друзей Авраама, для поэтов, находившихся на той же духовной ступени, где пребывали автор "Онегина" и его переводчик, - для них этот сюрприз, поднесенный публике Шленским, явился поводом забыть все размолвки и недоразумения и восторженно поздравить своего друга. Натан Альтерман, отдалившийся было в этот период от Шленского из-за того, что ему трудно было простить тому обиду, нанесенную их другу Яакову Горовицу, встретил первые же главы перевода Онегина с восторгом и немедленно поздравил Авраама обращенной к нему запиской, составленной в стиле первой строфы "Онегина". Лея Гольдберг назвала перевод "Евгения Онегина", сделанный Авраамом Шленским, "чудом и колдовством"...

"На протяжении души"



Все поэты того времени невольно принимали участие в создании нового разговорного иврита. Вернее, с разговорной частью языка народ справился бы и без них, - но они создавали культурный пласт, язык для поэзии, для драмы, для комедии, для любви. Шленский - как и Рахель, как и Ури Цви Гринберг, - занимался этим, даже и не осознавая и не провозглашая этой цели. Они просто писали стихи, переставляя и осознавая по-другому слова, взятые из ТАНАХа. Видимо, это была необходимая подготовка к строительству Третьего Храма, и они задачу, возложенную на них в этом строительстве, выполнили. Это было переложением небесной музыки на язык иврит, который нужно было заново настроить для нее, как музыкальный инструмент. Можно сказать, что они занимались этой настройкой обновленного языка. Необходима была и еще более тонкая настройка - не только на уровне смыслов и слов, но и на уровне букв. Для древнего иврита это означает создание новых слов на основании существующих корней и "мишкалей". Этим занимался Авраам Шленский. Эй-паам, эй-шам, ипур, ду-лешонийут, ду-парцуфи, дусиах, кабай, бамай, бимуй, маарахон, сапак, пирсомет, тасбих, тисрокет - это, наверное, тысячная часть всех новых слов, которые он внес в разговорный иврит.

Натан Альтерман идет еще дальше в оценке того, что сделал Авраам Шленский для языка иврит: "После того, как центр ивритской литературы переместился из галута в Эрец Исраэль, никто не смог сравняться со Шленским размером влияния на нее. Помимо этого, колдовство его прикосновения к языку иврит - это не только вопрос самого языка. Долг ему со стороны возрожденного иврита невозможно оценить. Он внес в иврит те чувства, которых в нем не было, инструменты восприятия, которых он не знал, а также качества, о которых он не предполагал".

Очередная книга стихов Авраама Шленского, "Стихи обвала и примирения", вышедшая в 1938 году, получила хорошие отзывы, но не вызвала того восторга, который выпал на долю "Звезд вовне" Натана Альтермана, появившихся за несколько месяцев перед этим. Книга Альтермана, которая была первым его сборником, потрясла и самого Шленского, который организовал литературный вечер в честь ее выхода и очень ее хвалил. Но уже тогда можно было заметить в его восхищении нотку опасения, вызванного тем, что ученик превзошел учителя. Их дружба продолжалась до самой смерти Альтермана, который всегда в день рождения Шленского, а также в те дни, когда его учитель получал какую-либо премию, приносил ему цветы.

Существует мнение, что Авраам Шленский в конце 30-х годов начал идеологически сближаться с "А-Шомер А-Цаир". Принято считать, что Шленский стал "левым", и именно поэтому от него ушли друзья, которым подобная политическая линия не подходила. На самом деле, ему просто нужно было реализовать свою потребность издавать журнал или газету. У этой газеты должен был быть хозяин... На данном этапе этим хозяином стал "А-Шомер А-Цаир" со своей одноименной газетой. Стоит добавить, что, перед тем, как окончательно закрыть "Турим", он обращался за помощью к Бен-Гуриону и не получил ответа. Возможно, если бы помощь с этой стороны пришла, Шленский продолжил бы делать "Турим" и не сдвинулся бы левее.

Группа раскалывается, Авраам Шленский начинает редактировать литературное приложение к "А-Шомер А-Цаир" под названием "Литературный страницы", к нему присоединяются Лея Гольдберг, Моше Шамир и Рафаэль Элиаз. Издатели "А-Шомер А-Цаир" соглашаются не требовать от Шленского и от остальных полной солидарности со своей политикой, только "согласия с основной линией" (без такого соглашения альянс бы не состоялся). Одновременно издатель Исраэль Змора основывает журнал под названием "Литературные тетради", который дает пристанище оставшимся в стороне Натану Альтерману, Яакову Горовицу, Йохевед Бат Мирьям и другим бывшим членам "Яхдав".

Шленский в годы своей работы в "А-Шомер А-Цаир" поднял уровень газеты на небывалую высоту. В ноябре 1939 года несколькими членами "А-Шомер А-Цаир" было создано издательство "Сифрият А-Поалим", и Авраам Шленский стал литературным редактором издательства. Он и его сделал очень успешным.

Во время Второй Мировой войны он почти не писал стихов. Только когда в Эрец Исраэль стало известно о Катастрофе европейского еврейства, появилось его стихотворение под названием "Недер" - "Обет":


Запомнил мой взгляд эту смерти печать,

и сердце сжималось от криков из ада.

Мое милосердье велело прощать,

пока не пришли эти дни без пощады.

И вот я обет принимаю сейчас -

от имени сердца, от имени взгляда:


запомнить навеки, до края времен,

до самого края обиды жестокой,

до самых далеких грядущий племен, -

не будут те ночи забыты до срока,

и я не проснусь поутру, умудрен,

не выучив снова того же урока.


В 1945 году Авраам Шленский был избран членом "Комитета языка иврит" - "А-Ваад а-лашон а-иврит". В конце 1946 года он возглавил "А-Мерказ ле-тарбут миткадемет" - "Центр передовой культуры", который позже получил имя "Цавта". Ему поручили издавать журнал, который будет отражать проблемы современности, и он сразу же предложил название "Орлогин" - "Часы". Но ему возразили, что "Орлогин" - это "галутное слово", и тогда, в качестве компромисса, журнал назвали "Итим" - "Времена". "Итим" под редакцией Шленского выходил до мая 1948 года.

В сороковые годы он любил работать в кафе - в "Карлтон", "Касит" и других. Представители молодого поколения богемы удивлялись, как ему удается одновременно переводить, редактировать "Итим", пить, разговаривать и играть в шахматы. В "Карлтон" у него был отдельный столик и система знаков для общения с официантами - большой и указательный палец означали рюмку коньяка, а поднятые параллельно ладони - большую кружку пива. Авраама Шленского никто и никогда не видел пьяным.

Он помогал молодым поэтам, для некоторых из них он организовал выпуск их первого сборника в издательстве "Сифрият А-Поалим". В это время, с легкой руки Моше Шамира, его начали называть "Маэстро". Он никого не отвергал, а давал возможность каждому занять его собственное место. Например, писатель Мордехай Тавив рассказывал, что Шленский посоветовал ему перейти от стихов к прозе.

В начале 50-х годов он наконец начал выпускать журнал под названием "Орлогин". Это было его любимое детище. Если "Итим" символизировал актуалию, время, которое быстро уходит, то "Орлогин" представлял это же время "на протяжении души", по определению самого Шленского. С декабря 1950 и до февраля 1957 года появилось тринадцать выпусков "Орлогина".

"Мы видели, как этот самый поэт, который в сборнике "Двай" и в некоторых ранних стихах ступал грубо и широко и говорил иногда очень громким голосом, как он умеет создавать стихи "голосом тонкой тишины", очень грустные и цельные стихи, стихи, в которых нет изъяна, и каждое слово на месте, а рифмы удивляют настолько, что это удивление дает ощущение, будто соединены на небесах", - писала Лея Гольдберг об одном из его поздних сборников.

В день празднования шестидесятилетия Авраама Шленского "Седьмая колонка" Натана Альтермана в "Даваре" была посвящена ему. Она заканчивалась такими словами: "Ивритская литература стоит перед ним этим утром с букетом роз в руке, и вдруг, не сдержавшись, протягивает руку и гладит его седые волосы, его шевелюру, чернота и юность которой была символом юности того периода, который продолжается до сих пор. Она гладит его волосы и целует его в лоб. И это та милость, которой удостаивается только один из тысячи. Он склоняет перед ней голову и принимает это благодеяние и милость, которой нет подобия. Но она знает, что то, что она получила от него - это благодеяние, превышающее все, что она может ему дать".

"Я жду тебя с самого утра!"



В сороковые годы проблемы Люси с алкоголем усилились. Шленский не знал покоя из-за волнений за нее. Он нашел для нее центр по лечению алкоголизма в Швейцарии и работал над переводами дни и ночи, чтобы оплатить ее пребывание там. Его письма на русском языке, которые он писал ей в этот период, полны любви и беспокойства... Люсе так и не удалось излечиться полностью. Почти сразу после возвращения из Швейцарии она покончила самоубийством, прыгнув с третьего этажа.

Мира после смерти Люси приложила все усилия, чтобы наладить для Авраама нормальную семейную жизнь. Она создала дом, в который ему было приятно возвращаться после работы. Она любила его поэзию. Она помогала ему принимать решения, касающиеся переводов, заботилась о его здоровье и об условиях для работы.

В это время он пишет детскую книжку "Приключения Мики-Мау", которая выходит в "Сифрият а-Поалим". В 1957 году выходит еще одна детская книжка Шленского под названием "Я и Тали в стране "Почему?"" Тали - это дочь Даны, его приемная внучка, которая некоторое время жила у них во время заграничной поездки ее родителей. Когда Дана с мужем вернулись, Мира встретила их словами: "У меня есть сюрприз - Авраам написал детскую книжку под влиянием Тали!" В 1965 году появляется его "Уцли Гуцли".

В начале шестидесятых на него - а заодно и на Лею Гольдберг, и на Натана Альтермана, - начинает нападать в печати молодое поколение поэтов, в основном в лице Натана Заха. Зах провозглашает, что стих Шленского "бледен, рационален и упрощен сверх меры..."

...Он не умел - или не считал нужным - защищать себя от ложных наветов. Во время его пребывания в Париже советский посол пригласил его встретиться с ним, и Шленский согласился, получив предварительно на это разрешение израильского посла Ашера Бен-Натана. После встречи ему позвонили из редакции "Маарива". Он не имел права передавать в прессу содержание беседы, поэтому на вопрос, как прошла встреча, ответил: "Что я делал с русским послом? Мы пили водку". Эта шутка обошлась ему недешево. В "Маариве" написали: "Узники Сиона гниют в тюрьме, а Шленский пьет водку с послом!" По утверждению его племянника Йонатана Шленского, его обвиняли совершенно напрасно - он говорил с послом именно об узниках Сиона.

Мира, вторая жена Авраама Шленского, умерла в 1970 году. В том же году умерли двое его друзей, Натан Альтерман и Лея Гольдберг.


И для молитв - расцвет и одичанье.

Последний день короны снял совсем.

К тебе вернулись все твои молчанья,

как голубь, возвратившийся ни с чем.


Чужое солнце этим утром встало,

холодный месяц сжался и померк,

и сморщилось, принизилось, пропало

все то, что прежде так стремилось вверх.


Все знаки день и ночь перемешали,

чужими стали вдруг слова мне все,

и я не знаю, что из урожая

собрать, и что оставить на посев?


Голубку над водой напрасно носит, -

ни гнева, ни надежд не принесет.

И всем мольбам - расцвет, и сразу осень,

и урожаям - день еще, и все.


...В 1971 году девушка по имени Ронит Авни, в рамках своей службы в ЦАХАЛе, решила позвонить поэту Шленскому, чтобы пригласить его на армейское мероприятие. Собравшись с духом, она набрала номер и услышала "Алло?", сказанное с русском акцентом. Она попросила к телефону Авраама Шленского, и оказалось, что именно с ним она и говорит. Она представилась: "Меня зовут Ронит...", и не успела почти ничего добавить, как ее собеседник воскликнул: "Ронит! Я жду тебя с самого утра, ты уже давно должна быть здесь!" - "Где - здесь?" - растерянно спросила солдатка. - "Как это - где? Здесь, в моей квартире, на улице Гордон, 50!"

Нечего и говорить, что Ронит бегом примчалась по этому адресу. Поговорив со Шленским, она получила согласие на его участие в армейском мероприятии. После этого они продолжили общаться, и как-то раз Ронит прочитала ему сочиненное ею стихотворение. Оно было в духе времени, без рифм. Шленский выслушал и сказал ей: "Девочка моя, твой иврит чист, у тебя есть чувство, и в стихотворении есть идея, и виден твой опыт, но я бы хотел послушать несколько написанных тобой стихотворений с рифмами. После того, как я услышу, как ты рифмуешь, - только тогда я буду знать, есть ли у тебя будущее как у поэта".

Ронит Авни рассказывает, что через несколько лет, изучая творчество Авраама Шленского в университете, она попыталась выяснить, кем же была та ее тезка Ронит, которую поэт ждал и не дождался в тот день, - ведь ее он ждать не мог, он ничего о ней не знал. Она внимательно изучила все об этом периоде - последних двух годах его жизни, - и поняла, что никакой Ронит не было, что он просто был невероятно одинок (только через год после этих событий, за год до смерти, он встретит свою последнюю любовь...) Ронит, которая "уже давно должна была быть здесь", - оказалась собирательным образом. Он просто кого-то ждал. Он ждал, что кто-то ему позвонит...

Хуа-Лу



Дора Тейтельбойм родилась в 1914 году в Брест-Литовске, в 1932 году эмигрировала с семьей в Америку. Жила в бедном квартале Нью-Йорка, работала на фабрике головных уборов, по вечерам преподавала и писала стихи на идише. Ее первый сборник под названием "В середине мира" появился в 1944 году. Она вышла замуж за доктора Гершеля Меира. У ее мужа были социалистические убеждения и связи с коммунистической партией, поэтому в 1950 году им пришлось уехать в Европу, в Париж. Дора несколько раз посещала Израиль, пока не перебралась сюда окончательно в 1972 году. Она выпустила пять стихотворных сборников и книгу рассказов на идише. Большинство ее стихов переведены на иврит Натаном Йонатаном, Амиром Гильбоа, Александром Пэнном и другими.

Письма Авраама Шленского к Доре датируются 1972 годом. Они начали переписываться за год до его смерти. Это был для него тяжелый год: он уже два года был вдовцом и потерял своих друзей, молодые поэты под руководством Натана Заха устраивали в прессе "бунты" против него. У него были проблемы со здоровьем, и его уже несколько раз госпитализировали.

В этот год, отдалившись от общественной деятельности в партии МАПАМ и в центре "Цавта", он вдруг начинает вновь писать стихи. Много стихов... Его последние стихи включены в сборник под названием "Сефер Суламот" - "Книга Лестниц", - которая вышла уже после его смерти.

Он никогда раньше не писал любовной лирики. У него не было прежде романтических стихов. Весь его цикл "Хуа-лу", составляющий половину его самого последнего сборника "Книга Лестниц" - это любовная лирика.

В это время он не только пишет собственные стихи, - он также занят переводами. Он переводит с идиша стихи Доры Тейтельбойм. Меир, муж Доры, не только не возражает против их общения, но и сам просит Авраама Шленского переводить стихи его жены. Перед смертью Шленский успевает выпустить сборник переводов Доры Тейтельбойм под названием "Сети перед рассветом".

В это же время он пишет Доре письма.

Хуа-Лу - так зовут героиню его последней книги. Цикл стихов о ней является частью "Книги Лестниц". Из его писем Доре следует вне всякого сомнения, что это она была Хуа-Лу. Героя книги, обращающего к Хуа-Лу страстные слова, зовут Абри - это, конечно же, он сам. Абри - сокращение от имени Авраам.

Имя Хуа-Лу взято из рассказа Михаила Пришвина "Женьшень". Хуа-Лу - это китайское название самки пятнистого оленя ("Цветок-олень"). Тридцать лет назад Шленский перевел этот рассказ Пришвина на иврит. "Ее тонкие ноги с миниатюрными крепкими копытцами оказались так близко, что можно было схватить животное и связать. Но голос человека, ценящего красоту, понимающего ее хрупкость, заглушил голос охотника. Ведь прекрасное мгновение можно сохранить, если только не прикасаться к нему руками", - пишет Пришвин.

Именно эта тема - хрупкости, мгновения, которого нельзя касаться - и проходит сквозь весь цикл стихов Авраама Шленского под названием "Хау-Лу".


Полутень, полузвук, полумесяц.

Тишина протрубила вдали.

Полу-призрак, что еле заметен,

заметался от звезд до земли.


Пустота между светом и тенью,

разговор, что ушел в пустоту,

полумрак, полузвук, пол-мгновенья,

водопад, что застыл на лету.


Водопад на лету застывает,

полузвук, полусвет через мглу,

это голос тебя призывает

колдовской: Хуа-Лу! Хуа-Лу!


Этим же именем - Хуа-Лу - он обращается к Доре в своих письмах к ней, а себя он называет в них Абри:

"Когда я говорю в полный голос, я глупее и меньше, чем когда я говорю молча и тихо"... "Я говорю себе - Абри, возьми себя в руки, как тогда, когда поэт преодолел охотника"... "Моя Хуа-Лу, моя дорогая, моя единственная, я скучаю по тебе сильно, очень сильно, и с каждым днем все сильнее, я люблю тебя сильно, очень сильно, и с каждым днем все сильнее. И что будет в конце?.."

"Пиши, пиши мне чаще! Трудно целую неделю вставать по утрам и знать, что ты не позвонишь, и кабинет с книгами останется пустым, и все скамейки на бульваре Нордау - лишними, и так целый день, и назавтра тоже, и еще много дней... Ты знаешь? Одно мое стихотворение - о ревности, и еще одно возвращается к теме "поэт и охотник"... Еще одно - о том, как ночью я ищу тебя в одиночестве на бульваре Нордау, который я переименовал в "Бульвар Хуа-Лу"... Твой Абри, один из двух сумасшедших влюбленных детей".

"Прости мне ошибки в идише. Уже целый час я говорю и говорю на идише! Я мог бы это переписать на чистовик, но пусть будет лучше так, как есть. Так, какой я есть".

И она отвечает: "Я разговариваю с тобой по ночам, ты это слышишь? Ты об этом знаешь? Ты внутри моей души, ты прорастаешь в моем сердце, в тишине и в безопасности... Абри, дорогой!.. Сегодня я получила сразу три твоих письма. Хорошо, что ты посылаешь их, как они есть, без вычитки и исправлений. Я люблю тебя таким. Я целую тебя снова и снова. Твоя Хуа-Лу".

Он пишет ей: "Когда ты будешь в Тель-Авиве? Когда раздастся на Гордон, 50 первый телефонный звонок от вернувшейся Хуа-Лу? Я жду тебя так, как Земля Израиля ждет первого дождя. И сейчас как раз правильное время - Тишрей-Хешван... Моя дорогая, моя любимая, моя Хуа-Лу. Я жду, жду Хуа-Лу. Ты не чувствуешь?.. Твой сумасшедший Абри".

Но кого он на самом деле любил в это время - Дору Тейтельбойм или Хуа-Лу? Вполне возможно, что вторую... У Хуа-Лу были и другие "прототипы". Много лет назад Авраам подарил книгу Михаила Пришвина "Женьшень" в своем переводе на иврит жене Люсе, с дарственной надписью: "Дорогой Люсеньке, которая усилила во мне желание перевести эту книгу". А по словам Рут, дочери Шленского и его второй жены Миры, именно ее мама посоветовала ему перевести на иврит "Женьшень". Рут утверждает, что мать и отец называли друг друга Хуа-Лу и Абри.

Оба эти образа - и Люси, и Миры - возникают прямыми намеками в нескольких стихах из "Книги Лестниц". Но из писем Шленского к Доре ясно видно, что именно она являлась главной вдохновительницей образа Хуа-Лу в "Книге Лестниц", несмотря на то, что Хуа-Лу существовала и раньше, задолго до их встречи.

Кем же была Хуа-Лу? Люсей, Мирой, Дорой? Никем из них. Каждая из них была ее "проводником", ее воплощением. Кого любил Абри? Каждую из них. Он любил Хуа-Лу.

За два дня до своей смерти он позвонил в издательство и попросил добавить к последнему стихотворению "Книги Лестниц" две строчки: "Закрой мне глаза в этот вечер, закрой мне глаза".

В рассказе Михаила Пришвина "Женьшень" есть строчка - обещание: "Тогда ты и твоя невеста - вы оба снова станете молодыми..."


Стихи Авраама Шленского в переводах Мири Яниковой


© Netzah.org